В ожидании Синдбада - Наталия Миронина

Чужое счастье сродни эфирному маслу – оно бьет в нос и заставляет прищуриться. Было непонятно, заметил ли кто вчерашний уход Ники и Кочетова, но то, что чуть запоздалое появление Ники вызвало оживление у присутствующих, было очевидно. Самые бесцеремонные тут же оглянулись на Виктора Андреевича. Тот сидел спокойно, положив нога на ногу, и что-то искал в телефоне. При появлении Ники он улыбнулся и уже хотел помахать рукой, приглашая на свободное место рядом с собой, но Ника только кивнула головой и присела рядом с одной из коллег.

– Ну что, давно началось? – поинтересовалась Ника.

– Нет, минут десять, – отвечали ей, – а вы, Вероника Анатольевна, проспали?

– Да, – кивнула Ника, – вчера был трудный и долгий день.

Она достала из сумки блокнот и ручку. Ника не любила пользоваться диктофоном – ей не хватало терпения дослушать до конца всю запись, которая обычно включала совершенно не нужные и неинтересные комментарии. Всю суть обсуждаемых вопросов Ника быстро конспектировала крупным круглым почерком и при необходимости легко пользовалась записями. Еще это занятие спасало от ненужных разговоров. Вот и сейчас соседка, увидевшая склоненную голову Ники, не решилась отвлечь ее.

Кочетов сидел чуть поодаль и следил за Никой. Он видел ее худую спину, трогательную шею и рыжую шапочку волос. У Кочетова после вчерашнего дня в душе цвели фиалки – он сам не верил, что наконец решился поцеловать эту женщину. Он так давно в нее влюблен и так мечтал об отношениях с ней. Иногда ему казалось, что как и Питер, по которому он мысленно бродил, изучая карту, так и Ника, о которой он думал, разглядывая немногочисленные фотографии, которые делали устроители мероприятий, относятся к объектам недосягаемым. В этом городе он так хотел жить, да ничего не получилось, и уже не важно почему. Ему давно хотелось быть рядом с этой женщиной, и вот он сделал первый шаг, но что их ждет дальше, непонятно. Кочетов готов был видеть в каждом событии, в каждом слове или жесте намек на судьбу, и вот она не села рядом, и настроение сразу испортилось. «Ну, мало ли о чем вы договорились?! Может, она и от театра откажется?!» – думал он, не отводя глаз от ее фигуры. Между тем окружающие скорее почувствовали, чем заметили напряжение, которое объединило этих двоих, и окружающие подобрались и стали внимательными.

Между тем оратор, стоя на небольшой трибуне, с воодушевлением демонстрировал слайды и что-то чертил на грифельной доске. Доносились слова «концепция», «музейное пространство».

Для Кочетова все это превратилось в одну сплошную звуковую полосу. Так выглядит дорога под мчащимся автомобилем – серое узкое полотно без примеси других красок. Виктор Андреевич почувствовал тяжесть в голове, веки его опустились.

– Вот, – неожиданно повысил голос оратор, – вот, собственно, и все, что мы хотели рассказать о новшествах в нашем музее. А теперь милости просим в наш отдел живописи начала двадцатого века.

Все встали, шаркнув стульями, зашумели и потянулись к служебному входу. Кочетов украдкой оглянулся – мало ли кто заметил его сонливость. Но все так обрадовались возможности наконец покинуть душный зал, что быстро просачивались через белые двухстворчатые двери. Только Ника что-то искала в своей сумке. Когда в зале почти никого не осталась, она оглянулась на Кочетова:

– Ну, бежим быстро, пока не поймали!

– Бежим, – растерялся тот, – а куда?

– Мы с вами по залам хотели пройти, вы что же, забыли?

– Нет конечно! А вы знаете, я чуть не заснул! – Кочетов заспешил, прошел вперед и распахнул перед Никой дверь, которая вела к залам постоянной экспозиции.

– Немудрено. Зачем рассказывать то, что уже все знают. И потом, вы читали программу дня? Это не сотрудник музея, а приглашенный товарищ из какой-то конторы. Вот поэтому так скучно было.

– Вы думаете, музейный работник говорит интереснее? – насмешливо спросил Кочетов.