Любить запрещается - Барбара Картленд

«Я, наверное, сошла с ума», – сказала себе Ария спустя некоторое время, когда Дарт Гурон с независимым видом вывел ее на террасу, где их ждали фоторепортеры.

Побеседовав с ними несколько минут, он сказал ей, что будет придерживаться версии о том, что ей нездоровится и что он настоял на том, что они только сфотографируются и ей не будут задавать никаких вопросов.

– Я ясно дал понять, что мы не готовы отвечать на вопросы, и сказал им, что о помолвке будет объявлено в надлежащее время и они узнают все, что им нужно.

Когда Дарт Гурон пошел разговаривать с газетчиками, Ария съела принесенный им завтрак и сидела в одиночестве, снова и снова жалея о том, что у нее не хватило силы духа отказаться от участия в этой смехотворной помолвке со всем, что из этого вытекало. Но мысль о трех тысячах фунтов ослепила ее, как будто она уже видела эти деньги перед собой.

Какой смысл притворяться, тоскливо подумала она, что она выше корысти и меркантильных соображений. Толковать о том, что честь превыше денег, хорошо тому, у кого их много и есть все, что необходимо для нормальной жизни. Но когда борешься с хозяйственными неурядицами повседневной жизни, долгами и закладными, деньги поглощают огромную часть помыслов и устремлений.

Ария знала, что, если Чарлз не сможет удачно вести хозяйство Квинз-Фолли и с имением придется расстаться, как ему советовали адвокаты, его сердце будет разбито и, может быть, это даже приведет к помешательству. После того как с ним случился нервный срыв, врачи категорически запретили ему волноваться.

Как мало она тогда понимала, с горечью думала девушка. Чарлз все время боится потерять Квинз-Фолли, дом и усадьба для него как любимая женщина, которой он посвятил не только душу и сердце, но и всю свою жизнь.

Три тысячи фунтов могли бы избавить его от черных периодов депрессии, когда все представляется в мрачном свете и одолевают отчаяние и неверие в то, что ему когда-нибудь удастся добиться хоть чего-нибудь, кроме банкротства.

Три тысячи фунтов означают, что она тоже могла бы вернуться домой, и это само по себе убедило ее в том, что эти деньги оправдывают любую ложь, как бы она ни осуждала неправду.

Когда Дарт Гурон вернулся, она улыбалась.

– Я пообещал им один снимок, – сказал он, не более, и никаких вопросов. Пойдемте.

Ария поняла, что у нее нет выбора, и поэтому молча встала и пошла за ним к газетчикам, которые собрались на красиво украшенной флажками террасе, с которой открывался чудесный вид на долину под холмом, на котором стоял Саммерхилл.

– Пожалуйста, возьмите мистера Гурона под руку, мисс Милбэнк, – попросил один из фоторепортеров, – и улыбнитесь друг другу.

Полдюжины репортеров защелкали затворами фотоаппаратов. Число газетчиков заметно увеличилось с тех пор, как Ария впервые увидела их. Когда вперед протиснулись журналисты с блокнотами, Дарт Гурон взял ее за руку и повлек за собой через дверь на террасу в дом.

– Спасибо, джентльмены, на сегодня все, – сказал он. – Надеюсь, вы что-нибудь выпьете перед тем, как отправитесь назад, в Лондон.

– Мы выпьем за ваше здоровье, – откликнулся кто-то, но Дарт Гурон уже прикрыл дверь позади себя и повернулся к Арии.

– Неплохо, правда? – сказал он. – Я избегал каверзных вопросов, но опасаюсь, что в вечерних газетах вы будете фигурировать как «таинственная невеста». Только когда мне пришлось отвечать на вопросы, я осознал, как мало знаю о вас. Правда, я справился с этим, сказав, что мы еще не сообщили вашей семье о помолвке и что мне нечего сказать, пока не будут соблюдены обычные формальности.