Без права на тебя - Ксения Руднева

Молча любуюсь видом. Мой кумир с закатанными рукавами рубашки колдует у плиты. Подпираю щеку и без стеснения пялюсь на него. Светлые волосы за время нашей поездки успели прийти в беспорядок, который каждый раз дарит мне небольшое эстетическое удовольствие. Перепутанная кучка кожаных браслетов подчеркивает красивые мужские запястья с рисунком перевитых вен. Он двигается плавно, словно танцует, и этот танец меня завораживает. Все в Кирилле Подольском заставляет мое сердце замирать.

Вопрос – смогу ли я быть смелой и позволить себе его? Вопреки.

– Голодная? – Кир ставит две тарелки на стол и улыбается самой домашней и самой заботливой улыбкой на свете. Это сражает меня наповал, в самое сердце. Среди кусочков желто-белого омлета замешаны поджаристые квадратики хлеба и томата, расплавленный сыр тянется аппетитными нитями.

– М-м-м, да ты прирожденный повар, – тяну, попробовав кусочек.

– Готов баловать тебя хоть каждый день, – хитро смотрит на меня Кир, но я умолкаю. Не продолжаю диалог.

Не готова принять правила этой игры, тем более что в мессенджере висит с десяток непрочитанных от Дыма. Кирилл читает меня, как открытую книгу, и не настаивает. Сейчас он – затаившийся хищник, а я не знаю, что делать: то ли броситься ему навстречу, то ли дать стрекача.

И тогда он меняет тактику. Заходит с другой стороны, и новый приём работает. Он начинает говорить. Как тогда, в кабинете декана, когда он вот так просто взял и признался в самых важных для меня вещах на свете. И самых сложных для него.

– Думаю, мы встретились с тобой неспроста. Сама судьба привела тебя в мои руки. А все, что с нами случилось до, лишь подготовительный этап. Ступеньки на пути друг к другу. Я ведь сразу почувствовал что-то особенное, еще тогда на балконе, когда впервые услышал твой голос. А позже понял, что влюбился. И с каждым разом, с каждой нашей встречей влюблялся все сильнее и глубже, увязал в тебе, твоих печальных глазах, и видел в них отражение себя. Но что я мог поделать? У меня были связаны руки. Тяжело больная жена, ответственность и невозможность стать свободным по мановению волшебной палочки. Мне нужно было время, чтобы разобраться с проблемами, а тебе – чтобы разобраться в себе. Поэтому я не предпринимал никаких шагов. Не потому, что был не уверен, а потому что знал, время для них еще не пришло.

– А меня заворожил твой голос, – тоже признаюсь неожиданно для самой себя. И под внимательным взглядом серых глаз мне дается это на удивление легко. – Я была так потеряна и несчастна, когда только переехала сюда. Мне казалось, жизнь сломана, и ничего хорошего меня больше не ждет. Поэтому я ходила на балкон. Там хотя бы присутствовала иллюзия свободы, да и стены не давили. Я думала, что в этом мое успокоение, но потом впервые услышала твой голос. И с тех пор могла думать только о нем. Ты не знаешь, но я стала твоей одержимой сталкершей. Каждый вечер я приходила на балкон в надежде услышать голос кумира. Естественно, я ни на что такое с тобой не рассчитывала, даже мыслей подобных не было, но твои песни удивительно метко попадали в мое состояние. Каждая как выстрел точно в цель. И с тех пор я не могла заставить себя от тебя отказаться. Сначала, конечно, от твоих песен и внутреннего покоя, который они дарили, а потом уже и от самого тебя, – смотрю прямо, не таясь, а Кирилл не перебивает, внимает каждому слову, и я точно знаю: ни одно не осталось неуслышанным. – А я старалась. Изо всех сил не позволяла себе влюбляться в чужого мужа, боролась с собой и своими чувствами. Но твоя власть над моим сердцем оказалась сильней.

– Взамен у тебя есть мое сердце. Такое же израненное, как твое, так что, может, это и равноценный обмен, – завершает он шуткой этот серьезный разговор.

– Но сначала я должна поговорить с Лехой, – предупреждаю. Сделать все правильно на этот раз – для меня жизненно необходимо. Не хочу строить отношения с Киром на угрызениях совести. Не позволю ничему омрачить этот дар, тлеющие угли – не лучший фундамент для чего-то нового.

– Когда он возвращается? – теперь Кирилл смотрит на меня напряженно, и я впервые осознаю, что кроме нас в квартире никого, и всю расслабленность с меня как ветром сдувает.

– Зависит от того, как сыграет его команда, – голос почему-то садится.

– Ты меня убиваешь, моя кровожадная сталкерша, – хрипит Кир.

– Ты столько терпел, и еще потерпишь немножко, – пытаюсь отшутиться, но номер не проходит.

– Дарю Дымову еще три дня счастливого неведения, а потом, если он не вернется, сам говорю с ним по телефону.

– Но так нельзя, Кирилл!

– Скажи это кому-нибудь другому, – отрезает он.

Кир уходит минут через двадцать. Все это время мы чинно пьем чай. Подольский пожирает меня взглядом, а я совсем нелогично начинаю поджариваться на костре собственных угрызений совести, которая очень уж прониклась его страданиями и настойчиво подталкивает меня раскрыть объятия, шепча, что Леха все равно ни о чем не узнает.

Поэтому, когда Кирилл наконец оставляет меня одну, вздыхаю с некоторым облегчением. Впереди ждут два дела, которые я одинаково не хочу выполнять. И какое из них из них тяготит сильнее, сказать трудно. Хватаю Пушка на руки, как и всегда, когда мне нужна моральная поддержка, и набираю номер. Каждый гудок – удар по и без того расшатанным нервам. Наконец раздается далекое и удивленное «алло».

– Привет, мам, – вздыхаю и говорю тихо.

– Яна? Что случилось? – сразу улавливает она мое состояние. – Ты в порядке?

– Бабушка в реанимации, – горло давит, и в конце я срываюсь на всхлип: – У неё инсульт.