Русская лилия - Елена Арсеньева

— А почему? — вкрадчиво спросила Эдит.

Ольга нахмурилась. Она не запомнила путь из Пирея в Афины. Усталость и волнение сломили ее, да еще стало ужасно тошнить. На счастье, церемония водосвятия уже закончилась и никто не видел ее мучений. Георг страшно перепугался, и Ольга была почти счастлива, ощущая, как он беспокоится о ней, как она, оказывается, дорога ему. Только перед самыми Афинами она немного собралась с силами и могла выдержать торжественный въезд в город.

Ее везли на колеснице, словно древнюю богиню, а она, преодолевая слабость, изо всех сил старалась улыбаться. Очертания улиц, церквей, домов, волшебный призрак Акрополя — все скользило мимо. Ольга собирала всю свою волю, чтобы стоять прямо и махать людям, которые восторженно приветствовали свою русскую королеву. Георг сначала ехал рядом с колесницей на коне, потом встал рядом с Ольгой, крепко обнимая ее за талию. И снова ощущение счастья заполнило все ее существо.

Муж внес ее во дворец — таков был обряд, но они оба знали, что иначе и невозможно: Ольга совсем обессилела. Ее уложили в постель, и с тех пор все сдували с нее пылинки, словно она была фарфоровой куклой. И все время твердили, в ужасе закатывая глаза: «Вам лучше не ходить. Вдруг споткнетесь, упадете! Тогда может случиться выкидыш!» А почему она должна падать?! Почему выкидыш непременно должен случиться?! Ну да, конечно, сильно тошнило по утрам, а иногда и от некоторой еды. Например, Ольга совсем не могла есть мяса, зато все время хотела груш и яиц, иногда беспричинно плакала… Когда же Георг отправился в Афонский монастырь для встречи с патриархом относительно некоторых вопросов церковной собственности в столице, а Ольгу оставил во дворце (женщинам, даже королевам, вход в Афон был запрещен, а мужчинам, пусть даже иной веры, разрешен, ну не нелепость ли?), она почувствовала себя совсем несчастной.

Самое ужасное, что для греков вынужденное затворничество королевы не было чем-то странным и неестественным. Здесь беременные женщины из состоятельных семей, пока вынашивали дитя, все время проводили в гинекее, женской части дома, да и потом, после родов, нужно было выдержать сорокадневие, очищение, когда даже в церковь нельзя выходить. И считалось, если женщина до истечения этого срока покажется на улице, ее постигнут несчастья. Это рассказала Ольге фрейлина Иулия Сомаки, которая, судя по всему, была большой ревнительницей стародавних обычаев и даже в первый раз явилась ко двору одетой по-старинному: в феске с золотой кистью, в белом суконном верхнем платье, вышитом синеватыми узорами, в шароварах и синем нижнем платье. Да еще и покрывало было накинуто поверх фески!

И никому, кроме Ольги и Эдит, это не показалось странным… Впрочем, Ольга ничего не сказала Иулии, но, возможно, это сделала Эдит, потому что с тех пор фрейлина являлась одетой в «амалию», которая Ольге тоже не слишком нравилась, но тут уж она ничего не говорила.

Может быть, и зря. Может быть, надо было попросить Иулию одеваться иначе. И вообще сказать, что нечего учить королеву, как должна вести себя женщина в Греции. Ей и так в голову не пришло бы расхаживать по городу и бывать на людях с большим животом. Она и сама стеснялась бы! Но сейчас-то ничего не заметно! Она поправилась самую чуточку, а живот совсем даже не торчит! Вот только тошнота и слабость, которые одолевают в самый неподходящий момент…

А вдруг и правда будет выкидыш? Не дай Бог! Но почему он должен быть?! Почему нужно думать о плохом и все время ждать плохого?!

Ольга не сомневалась, что, если бы ей была дана воля бывать где хочется, вести себя как хочется, ей стало бы гораздо легче! Она умирала от тоски, и украшение дворца, расстановка мебели и разных изящных безделушек из ее приданого, прибывшего особым пароходом из России, ее нимало не интересовали. То беременность казалась ей ловушкой, в которую она попала, как птица в силки, и хотелось снова стать прежней, веселой, легкой и свободной, то ей было ужасно жаль этого бедного ребенка, которому не позволяют радоваться движению, свежему воздуху, суматохе… Ведь все это младенец может ощутить только вместе с матерью!

Нет, ну что проку быть королевой, если не можешь исполнить никакой, даже самой маленькой своей прихоти?!

Даже по саду толком прогуляться нельзя. Разве можно поверить, что, столько времени живя в Афинах, Акрополь Ольга видела только издалека, с дворцового балкона?!

Скорее бы вернулся Георг! Но он приедет только завтра…

И что? Он приедет и поведет жену гулять? У него множество дел, ему некогда. Ему гораздо удобнее сказать Ольге: «Моя милая, вам нужно беречь себя и ребенка, побольше отдыхать!» Что означает: сиди дома и не мешай.

Она нарочно растравляла себя такими мыслями, нарочно нагнетала тоску. Стало так печально на душе, что уже невозможно было остановиться, хотелось грустить еще больше, до слез!

— А знаете, кого я сегодня видела? — вдруг спросила Эдит Дженкинс.

— Ну кого? — буркнула Ольга неприветливо.

— Вы помните англичан из Стамбула? Тех, которых мы встретили в Чукурджуме?

— Конечно! — На лице Ольги появилась наконец слабая улыбка. — Конечно, я их помню. Значит, они успели-таки на свой пароход.

— Успели, успели, и уже пробыли в карантине, и даже видели издалека, как прибыла в Пирей новая королева, а потом в бинокли наблюдали церемонию водосвятия. Правда, жаловались, что лиц не удалось разглядеть.

— Вот и хорошо. Хорошо, что они не узнали меня. Надеюсь, вы им ничего не сказали, кто я?

— Конечно, нет, — успокоила ее Эдит. — Но они очень много спрашивали о вас, очень хотели повидаться. Напомнили, что сегодня мы должны встретиться. Помните, мы уговаривались в Стамбуле? Я, конечно, сказала, что вы вряд ли придете, что вы нездоровы…

— Я здорова! — Слезы брызнули из глаз Ольги. — Перестаньте обращаться со мной как с больной малолетней дурочкой! Я родилась в царствующей семье, я родственница императора, но я никогда не чувствовала себя свободной! За мной следили куда строже, чем какой-нибудь крестьянин или купец следит за своей дочерью! Такое ощущение, что на мне все время лежали цепи условностей, которые не давали мне шагу ступить. Ну хорошо, я была девушкой, я знала, что жить в свое удовольствие можно только взрослым, но никак не детям. И вот теперь я стала королевой, но что изменилось?! Я по-прежнему не могу делать ничего из того, что мне хочется! Мне скучно, мне тоскливо, мне… Дома у меня хотя бы были сестра, братья, которых я любила, а здесь я одна! И здесь все чужие! Кроме вас, конечно, но и вы против меня, и вы тоже хотите положить меня в шелковую коробочку и закрыть крышкой, как фарфоровую безделушку! Чтобы не разбилась! Я сама слышала, как вы говорили с доктором Сталмакисом, что меня никуда нельзя отпускать, что мне нужно дома сидеть!

— Да я ему просто поддакивала, — схитрила Эдит. — Вы же знаете, какие они, доктора! Если с ними спорить, они придумают куда более суровый способ лечения. Лучше соглашаться, но поступать по-своему. Мне совершенно не нравится, что вас никуда не пускают, что вашу свободу так ограничивают. Я уверена, что женщине в вашем положении нужно как можно больше ходить. Этот прекрасный огромный сад… Если бы вы могли по нему гулять, когда захотите, вам стало бы гораздо лучше.