Очарованная вальсом - Барбара Картленд

— Вполне верю в существование такого приказа, — согласился барон. — Но в британскую миссию наняли двух новых служанок, и одна из них уже работает на нас.

— Прекрасно, прекрасно, — язвительно отозвался князь. — Следовательно, мы станем получать еще больше подобных сегодняшним восхитительных донесений о передвижении наших гостей.

Он перелистнул еще пару-тройку страниц и опять прочел вслух:

— «Русский император вышел в семь часов вечера с одним из своих адъютантов. Полагают, что он нанес визиты княгиням Турм и Таксис. Каждое утро для императора привозят большой кусок льда — льдом он умывает лицо и руки. В десять часов Александр покинул Хофбург через боковую дверь и уехал один во дворец Разумовского, куда вошел по потайной лестнице».

Князь Меттерних остановился и посмотрел на барона.

— Зачем он туда поехал? — насторожившись, тихо спросил он.

— Не имею представления, — безучастно ответил барон. — Ничего необычного — просто посетил своего посла.

— Один? Выйдя через боковую дверь? — с насмешкой спросил Меттерних.

— Я наведу справки, — невозмутимо кивнул барон.

Он все еще продолжал дуться, ему не нравилось, с каким издевательским пренебрежением отнесся князь Меттерних к свидетельствам его неустанной работы. Но вдруг глаза барона блеснули.

— Прошлой ночью дворец Разумовского посетил еще кое-кто… дайте вспомнить… да, графиня Ванда Шонборн! В Вене она недавно. Не думаю, что упоминал вам прежде о ней. Она танцевала с русским царем на давешнем маскараде. Говорят, царь одарил ее своим вниманием…

— Вот как!

На губах Меттерниха появилась улыбка.

— Где-то у меня есть донесение на этот счет, — пробормотал барон, роясь в бумагах. — Она остановилась у баронессы Валузен. Никто заранее не говорил о ее приезде, но баронесса возит ее повсюду с собой и представляет как дочь одной из своих старинных подруг…

Барон вытащил из папки исписанный лист и положил его князю на стол.

— Вот! — удовлетворенно воскликнул он. — Графиня Ванда Шонборн прибыла во дворец Разумовского вчера вечером около десяти часов… Вышла спустя приблизительно три четверти часа и была отвезена назад, в дом баронессы Валузен.

Хагер вскинул глаза и добавил:

— Время совпадает!

— Действительно, мой дорогой барон, — кивнул князь, делая вид, что и он удивлен.

— Это вам интересно?

— Не слишком…

Барон тяжко вздохнул.

— Новые донесения я принесу завтра.

— Да, если в них будет что-нибудь стоящее. Не отнимайте у меня попусту время, я, позвольте напомнить, человек весьма занятой.

Барон поклонился, с шуршанием сгреб плоды своего неблагодарного ремесла, еще раз поклонился и вышел из кабинета. Князь подошел к окну и распахнул его, словно хотел проветрить помещение после пребывания в нем доносчика. В кабинет хлынула волна холодного воздуха.

Меттерних не делал секрета из того, что он не любит барона Хагера. Да, этот человек был полезен, и князь последним стал бы отрицать это, но привычка совать нос в чужие дела столь пагубно воздействовала на барона, что даже внешне он стал неприятен.

Князь еще немного постоял у окна, вдыхая студеную свежесть, но услышал движение за спиной. Обернувшись на шорох, он увидел слугу — в руках тот держал серебряный поднос, на котором белела записка. Меттерних прикрыл створки окна и сделал слуге знак приблизиться.

В записке, когда он открыл ее, было всего несколько слов:

«Умоляю, я должна вас увидеть!»

Князь, не теряя времени, послал за одним из своих надежных помощников. Дав ему четкие распоряжения, он подошел к камину и бросил записку в огонь. Однако не отошел от камина, а стал наблюдать за тем, как клочок бумаги превращается в пепел. Он должен был убедиться, что бумага сгорела вся и не осталось ни малейшего следа от нее — даже ничтожного краешка.

Приходилось соблюдать максимальную осторожность. Предполагалось, конечно, что в своем доме Меттерних недосягаем для Хагера, однако стопроцентной уверенности в этом не было. Император вполне мог поручить барону наблюдать за ним и обо всем доносить. Да и без всякого приказа Хагер мог собирать без разбора любую информацию обо всех — машинально, просто вследствие укоренившейся привычки.

Князю доподлинно было известно: более всего барона уязвляет то обстоятельство, что с ним не обсуждают событий, происходящих на самых секретных совещаниях конгресса, так что он мог быть преисполнен своего рода жаждой мести кому угодно, и кто знает, на кого он может неожиданно донести.

Убедившись, что от записки не осталось ничего, кроме нескольких хрупких лепестков серовато-черного пепла, князь позвонил в колокольчик. Явился посыльный, и Меттерних отдал ему распоряжение привести к крыльцу свою лошадь — оседланную.

Вечер еще не вступил в свои права окончательно: солнце не клонилось за горизонт, а висело довольно высоко, однако ветер нес издали сизоватые тучи, которые грозили, возможно, дождем, возможно, снегом. Щеки женщин, спешащих по главным улицам города, были румяными, на всех лицах проглядывала оживленность и любопытство к происходящему.

Взяв с собой только грума — человека, который служил ему всю жизнь и которому можно было, как верилось Меттерниху, доверять как самому себе, — он отъехал от дома. Лошади шли крупной рысью и вскоре вынесли всадников далеко от карет и зевак, на тихие тропы, петляющие по окрестному лесу.

Опавшие листья устилали землю мягким рыжеватым ковром, голые ветки деревьев качались под порывами ветра в постепенно теряющем краски вечереющем небе.

По весне в этом лесу резвилась венская молодежь — гуляла, предавалась любви. Днем в густой тени лежали обнявшись пары, а над полянами звучали песни, звон бокалов и радостный смех. Ночью же лес наполнялся страстными стонами, вздохами, а иногда юный, ошалевший от счастья чей-нибудь голос заводил бесхитростную мелодию — без всяких слов, для того, чтобы дать выход чувствам.

Сегодня в лесу было пусто, и князь Меттерних с грумом так никого и не встретили до самого охотничьего домика — маленького, спрятанного в глубине леса. Здесь они увидели еще одного грума, державшего под уздцы двух лошадей.

При виде князя грум вежливо отсалютовал. Князь, узнав его, кивнул в ответ.

— Как поживаешь, Йозеф? — подъехав ближе, негромко спросил он.

— В полном здравии, ваша светлость!

— Перешел в дом к баронессе, как я распорядился?

— Точно так, ваша светлость. Нанят как грум. А брата моего взяли посыльным.

— Отлично! Твоя верная служба не останется без вознаграждения.

Князь спешился, отдал своему груму поводья и неторопливо пошел по усыпанной листьями дорожке к домику. Листья шуршали под его ногами, верхние легко поднимались в воздух при каждом шаге, нижние, плотно слежавшись за время дождей, создавали упругий настил.