Все, что от нас останется - Анастасия Тей

Но я собрала все это в общую кучу и затолкала глубоко внутрь себя, возвращая все внимание на Станислава Олеговича. Мне не больно. Совсем нет.

— Почему же он клоун?

Босс мельком бросил на меня взгляд, а затем вернул его на сцену, где уже какой-то мужчина пожилых лет выкупил картину за тридцать тысяч долларов. С ума сойти, а я ведь даже подумать не могла о том, что все эти толстосумы, думающие о себе и только о себе, способны совершать добрые поступки. И все благодаря моему отцу.

Емельянов сказал, что мой папа был основателем этого благотворительного аукциона. И почему он никогда не рассказывал нам с мамой о том, что помогает маленьким детям? На такие благотворительные вечера я бы точно ходила и даже принимала бы участие.

— Потому что лапшу на уши вешает и посмотри сколько идиотов на это ведется, — все сильнее злился Станислав Олегович, а я никак не могла понять о чем он вообще говорит.

Вопросительно уставилась на босса, но тот и взгляда не бросил в мою сторону, продолжая убивать глазами Емельянова.

— О чем вы говорите? Какую лапшу он вешает всем нам на уши?

— Ваше ранимое сердце не выдержит этой правды, Агата.

А я непроизвольно с грустью ухмыльнулась от его слов. Ну, что вы, Станислав Олегович, от моего сердца уже давно ничего нет.

— И с чего же вы решили, что я ранимая?

И только сейчас он наконец посмотрел на меня. Встретился с моими глазами, в которых уже очень давно остыли любые признаки слабости. И лишь безжизненность казалось покрывала холодом любого на кого я решу посмотреть.

Но по выражению лица Станислава Олеговича казалось, что он находил в них то, о чем я, наверное, никогда даже и не догадывалась.

— Все это — умелая схема по отмыванию денег, Агата. Калинин был умный мужик и я его ни в коем случае не осуждаю, но только потому что не имею на это никакого права. Это жизнь и в ней каждый крутиться так, как он умеет. Но зарабатывать на "детях", — и он в воздухе презрительно нарисовал кавычки, а я совершенно забыв про выдержу, начала, словно в бреду махать головой, пока мои глаза все увереннее превращались в хрусталь.

— Нет, — практически шепотом выдохнула я, чувствуя как горло начинает першить.

— Я говорил ведь, что вы ранимая. Теперь мы убедились в этом оба.

От его слов. От всех его слов, я с силой сцепилась кулаки. Желание набросить на него с криками обвинений было настолько огромным, что всю свою выдержку сейчас я измотала до нуля лишь бы сдержать этот порыв.

Он врет!

— Это не правда, — первая слеза уже обожгла щеку, а остывшая в глазах слабость разгорелась как сухая листва, в которую швырнули горящую спичку. — Это не правда.

И пускай мозг уже орал во все горло о том, чтобы я заткнулась, но желание оправдать самого близкого человека было сильнее.

— Я не принуждаю вас в это верить… Вы что плачете? — Станислав Олегович резко схватил меня за подбородок, заставляя поднять глаза и взглянуть на него. И видимо заметив мои слезы, тут же смягчился, опуская подушечку большого пальца на середину щеки, точно на соленую капельку. — Агата, почему вы плачете?

А мою истерику уже невозможно было остановить. Я думала мой отец хороший. Я думала он никогда не был таким же как и все эти люди, которых изо дня в день я мысленно осуждала и ненавидела. Я считала, что могу гордиться любым поступком своего отца. Я с уверенностью считала его хорошим человеком… А он зарабатывал деньги, прикрываясь детьми?!

Мы ели на эти чертовы деньги! Мы пили на эти деньги и ездили всей счастливой семьей на отдых, когда дети в детских домах просто мечтали о маме с папой. А другие дети, лежащие на белых простынях, что были полностью пропитаны хлоркой, мечтали лишь о еще одном завтрашнем дне. Господи…

— Иди сюда, — а сейчас со всей теплотой меня обнимал человек, который убил моих родителей. — Тшшш…

Моя жизнь похожа на абсурд. Проклятый абсурдный день сурка!

Теплая ладонь опустилась вниз по волосам, перебирая между пальцами ровные пряди и мне стало до ужаса мерзко от себя самой. От того, что в эту секунду я находила успокоение в человеке, которого ненавидела.

— Неужели бизнес нельзя построить по-другому…, - кричала во мне та Агата, которую я уже так давно не выпускала из собственного сердца.

— Знаешь, Агата, когда мне было как и тебе лет двадцать, я задумался над одним вопросом…, - и я слегка отодвинулась от Станислава Олеговича для того, чтобы найти его глаза. — А смогу ли я когда-нибудь кому-то сказать эти слова: "Мир не так жесток, как ты считаешь".

Мое горло с болью сдавило.

— Вы сказали?

Зеленые глаза устремились на меня и мне казалось его губы стали дрожать.

— Я был уверен, что смогу…

Босс резко прижал мою голову к своей напряженной груди, под белой рубашкой которой бешено стучало его сердце и я прикрыла глаза, мысленно повторяя про себя "Тук. тук. тук".

Его сердце никогда не билось спокойно. Никогда я не слышала умиротворения там, внутри его грудной клетки. И за все разы, что мне довелось услышать биение его сердца, я не переставала задаваться одним и тем же вопросом… Почему же оно не может успокоить?

— Двадцать тысяч долларов раз! — и я распахнула глаза, наблюдая за происходящим на сцене. — Двадцать тысяч долларов два! Ну же, кто даст больше!? — с чувством неловкости отдалилась от босса, пытаясь подушечками пальцев стереть с лица уже высохшие слезы. — Двадцать тысяч долларов три! И последняя на сегодня статуэтка продана мужчине с номером семь.

— Пойду приведу себя в порядок, — смотреть на все это больше не было сил.

— Хорошо, потом сразу поедем в гостиницу. Думаю на сегодня открытий вам достаточно.

Кивнула на его слова и понеслась в сторону туалета за прохладной водой и хотя бы минутным чувством одиночества наедине с собой.

И по дороге до туалета я уже сто раз поругала себя за то, что позволила себе лить слезы рядом со Станиславом Олеговичем. Идиотка!

С каждым днем вот такие вот ситуации безвозвратно отнимали у меня выдержку. С каждой такой ситуацией ее становилось все меньше и меньше. И я