Сердце Гудвина - Ида Мартин

меня математика профильная и физика. Я лучше прибор придумаю, что-то типа шокера. Разряд – и человек как новенький. Кстати, знаете, что раньше вытрезвители назывались приютами для опьяневших? А еще дедушка говорил, что в советское время не было бомжей. Совсем! Представляете? И газировка на улице стоила одну копейку, и пили все из одного стакана, но никто ничем не болел. И что по ночам алкоголики брали стаканы, пили из них, а утром возвращали на место. И все равно никто не болел.

– Если честно, – перебил ее Проскурин, – я вообще не понимаю, раз уж вы так печетесь об Аксенове, зачем понадобилось тащить его на пьянку?

– Мы хотели, чтобы он отвлекся и хоть немного развеселился. Знаешь, какой он грустный был в последнее время? Ира даже беспокоилась, чтобы он ничего плохого с собой не сделал. Ненавижу его жену. Какой же нужно было быть стервой, чтобы так поступить?!

– А как она поступила? – заинтересовалась я.

– Как-как? – с чувством фыркнула Жанна. – Бросила его!

– Ой, подумаешь. – Проскурин усмехнулся. – Найдет себе другую.

– Ты что?! – Носова оскорбилась. – Он ее знаешь как любил?

– Ну полюбит другую! – Паша продолжал посмеиваться, однако Жанна каждое его слово принимала за чистую монету.

– Иван Сергеевич не полюбит. Он однолюб и честный человек, всю жизнь будет ее любить, хоть она и поступила, как… как… как падшая женщина!

– А если она его разлюбила? – предположила я.

– Вот я и говорю, что такого человека могла разлюбить только последняя дрянь, – чуть ли не выкрикнула Жанна мне на ухо.

– Ты что, сама в него влюбилась? – Я со смехом повернулась к ней.

Носова в негодовании отпрянула.

– У нас в классе все его любят. По-хорошему, по-человечески. А не так, как ты думаешь. Пока он на дачу не уехал, мальчишки к нему ходили. Продукты носили, следили, чтобы ничего не произошло. А потом он взял и уехал. И это очень плохо, ведь там за ним присматривать некому.

– Ты не обижайся, – сказала я, – но, как по мне, он ужасно душный. А еще он сравнивал женщин с варварами.

– В свете последних событий это вполне объяснимо! – Носова стояла горой.

– Да нет, – Проскурин махнул рукой, – он всегда такое болтал, даже когда его еще никто не бросал. На прошлый Новый год, например, втирал нам с Лу, что есть два типа женщин: женщины-матери и женщины-соратники, а все остальные… Как ты там выразилась? Ах да, падшие.

Проскурин расхохотался, Жанна негодующе запыхтела, что-то вроде «он не мог так сказать», «ты его неправильно понял», «он просто пошутил», но я услышала совершенно другое.

– Повтори, пожалуйста, что ты сейчас сказал?

– Что? – встрепенулся Проскурин, не переставая смотреть на дорогу.

– Иван Сергеевич приходил на Новый год к Россу?

– Ну да. Он же с ними постоянно тусуется. Ты не знала?

– Но я его там не помню!

Паша медленно повернул голову и с нескрываемой иронией посмотрел на меня.

– Это неудивительно.

Поймав взгляд его серых глаз, я попыталась прочесть в них тайный посыл, но, кроме насмешки, не разглядела ничего.

Жанна тараторила всю оставшуюся дорогу, Проскурин изредка отвечал ей, а я пялилась в окно, пытаясь вспомнить математика на том вечере.

Глава 22

Дом Ивана Сергеевича стоял среди высоченных сосен и выглядел как классическая старая дача советской богемы: большая застекленная терраса в ширину всего дома, двухуровневая крыша с кирпичной трубой, в торце скворечник мансарды, балкон тоже застеклен и целиком занавешен тюлем.

– Это же Кратово! – высокопарно восторгалась Носова. – Здесь жили Эйзенштейн, Окуджава, Прокофьев и Зощенко. И еще много кто.

С соседских участков доносились голоса, но выцветший зеленый дом математика стоял одинокий и безмолвный. Трава вокруг него почти не росла, а вокруг узкого покосившегося деревянного крыльца и вовсе была вытоптана до коричневой земли. Чуть поодаль виднелся скособоченный ржавый мангал, рядом с ним большая железная бочка и одноногий деревянный столик.

«Здесь и сейчас», – напомнила я себе, сжимая в кармане пиджака камень.

Головокружительно пахло соснами и смолой. Нагретой землей и хвоей. В приоткрытом окне выступающей вперед мансарды развевались занавески. На углу дома прижались друг к другу два высоких черных мусорных пакета. В глубине участка возвышалась огромная куча сухих веток и прошлогодних листьев.

Жанна с Проскуриным прошли по дорожке к крыльцу, а я остановилась у калитки. Сердце вдруг гулко заколотилось, словно перед экзаменом. Проскурин обернулся и, щурясь от дыма, крикнул:

– Идешь?

В оконных стеклах солнечными зайчиками бликовало солнце.

– В машине укачало, – ответила я, – вы идите, я подышу немного.

Поднявшись по шатким ступеням на крыльцо, Носова постучала в дверь, которая почти сразу распахнулась, но оттуда никто не вышел. Жанна удивленно шагнула внутрь. Проскурин замялся, посмотрел на меня и, махнув рукой, скрылся в доме следом за ней.

Я никак не могла понять, что со мной происходит. Пять минут назад, пока ехали, я чувствовала себя отлично, и вот теперь необъяснимый, неизвестно откуда взявшийся симптом приближающейся панической атаки. Еще не хватало, чтобы в гостях у математика меня скрутило, как у Матвея. Более того, я совершенно не понимала, чего именно ждать. Будет ли это электрический разряд, головокружение или тошнота? Организм каждый раз преподносил новые сюрпризы.

Шаг за шагом я осторожно двинулась по дорожке. Однако вместо того чтобы направиться к входной двери, свернула к черным пакетам. Ноги сами несли меня к ним, несмотря на усилившееся сердцебиение. Раз-два-три. Я не сомневалась, что на счет «три» что-то случится. И действительно, если бы я не была готова, то, наверное, заорала бы на весь поселок.

Внезапно из ниши, образовавшейся в месте соприкосновения пакетов, молнией выскочил мохнатый черный комок и, проскользнув у меня между лодыжек, метнулся за дом.

Котенок! Такой же черный, как эти пакеты. Я с облегчением выдохнула. И тут же снова насторожилась. Я не успела его рассмотреть. Кинулась следом за котенком, но, едва свернула за угол дома, сразу влетела в стоящего там человека и от неожиданности все-таки завопила.

– Спокойно-спокойно! – Крепко удерживая меня за плечи, Тим отстранился. – Это я. Все в порядке.

– Ты меня напугал, – прошептала я, сдавленным голосом. – Что ты здесь делаешь?

– То же я могу спросить и у тебя. – Выпустив меня, он наклонился, чтобы поднять упавший при столкновении телефон.

Он был в коричневой водолазке и штанах карго, волосы собраны в хвост на затылке.

– Мы приехали попросить Ивана Сергеевича вернуться в школу, – сказала я.

– Мы тоже.

– А ты с кем?

– Со Степой.

– И давно вы здесь?

– Утром приехали. Вместо школы.

– Ну и как он?

– Уже нормально.

– А вообще?

– Вообще ужасно. Еле в чувство привели. Часа четыре чаем и аспирином отпаивали. Оставшееся время убирали в доме.

Тим выглядел очень расстроенным.

– Он вернется?

– Пока не выясняли. Он только начал связно разговаривать.

Я сочувственно взяла его за руку.

– Не переживай, сейчас мы его все вместе уговорим.

Тим грустно кивнул.

– Так страшно наблюдать, как умнейший, талантливейший человек вдруг оказывается глупее ребенка. – Он поморщился. – В прошлом году у меня были проблемы с шахматами. Много проигрывал и собирался бросить. А Иван Сергеевич заметил, что со мной что-то не так. Начал расспрашивать и выяснять, а когда понял причину, не стал говорить, что не нужно сдаваться или что плохие дни бывают у всех, как это обычно принято говорить, а просто рассказал о теореме Байеса – и все решилось само собой.

– Что это за теорема?

Он задумчиво посмотрел вдаль.

– Просто объяснил, как оценить вероятность моей следующей победы, и этот процент оказался достаточно высок. Послушав Ивана Сергеевича, я действительно выиграл очередной турнир и перешел на следующий этап.

Поддержать разговор о теореме Байеса я не могла, поэтому поторопилась перевести тему.

– А что ты делал на улице?

– Вышел поговорить по телефону. Погоди! – Он заметил машину, на которой мы приехали. – Ты с Проскуриным?

– Да, и с Носовой.

– Необычная компания.

– А вы со Степой вдвоем, или Матвей тоже с вами?

– Матвей? Нет, что ты? Из-за твоей подруги мы его совсем потеряли. Он даже сюда с нами не поехал, потому что обещал встретиться с ней.

– Может, это любовь? – сухо предположила я.

– Ты на Ксюшу злишься?

– Не злюсь. Но не понимаю. Она называет меня предательницей, а ведет себя так, как будто предательница она сама.

– Непривычно видеть вас не вместе, – признался он, – долгое время думал, что вы сестры.

– Угу. Были.

Мы всего лишь разговаривали, пристально глядя друг другу в глаза, но я чувствовала,