Ее бешеные звери - Э. П. Бали

Я выхожу из-за стола.

— Ты помнишь что-нибудь из того времени, когда была львицей?

Она напрягается, а затем вздыхает.

— Значит, ты знаешь.

Аурелия имеет в виду, что она Костеплет. Мы уже четыре недели в курсе, но ей еще предстоит осознать это.

— Мы все знаем, кто ты, — насмешливо отвечаю я. — И мы бы узнали раньше, соизволь ты упомянуть об этом.

— Ты всегда был склонен констатировать очевидное, — парирует она. — Но что бы это изменило? — Аурелия трет глаза, затем сжимает переносицу.

Я так сосредоточен на ее дыхании и движениях, что забываю делать то же самое. Когда она снова смотрит на меня, ее глаза мерцают. Они похожи на мифические заводи. Усталые заводи, окруженные темными тенями.

Устала — это еще мягко сказано. Аурелия вымотана. Я хочу приказать ей сесть, выпить воды, как следует поесть, одеть ее в теплую одежду и растереть кожу.

Я делаю еще один непроизвольный шаг к ней. В ее глазах столько гнева, что его можно назвать даже ненавистью. Что бы это изменило?

— Нет смысла гадать о прошлом, — говорю я, пренебрежительно махнув рукой. — Но, мисс Аквинат, что вы помните?

Она подходит к двум креслам напротив моего эркерного окна и проводит пальцем по спинке одного из них.

— Мисс Аквинат, — мрачно бормочет она. — Значит, вот как это будет.

Сядь. Я, блядь, хочу это сказать. Просто сядь, пока не упала.

— Что ты помнишь? — выдавливаю я.

Она опускает руку и пронзает меня своим обжигающим взглядом.

— Не так уж много. Я помню, как ты спустился. Помню, что ты сидел там какое-то время. Воспоминания приходят вспышками.

— Это нормально, — мой голос спокоен, хотя сердце бешено колотится. — Что-то вспомнится, — улыбаюсь я, возможно, эгоистично. — А что-то и нет.

То, что у нас с ее анимой был момент наедине, несомненно, дает мне преимущество.

Она бросает на меня подозрительный взгляд, как будто тоже это понимает.

— Ты, бесспорно, хуже всех.

— Твоя анима, похоже, так не думает, — слова сами собой срываются с моих губ, и я проклинаю себя за это.

— Очевидно, моя анима не признает логики, — огрызается она. — Не признает, что ты пытался убить нас каких-то несколько недель назад.

Острая боль в груди и ее попытка доминировать побуждают меня действовать. В мгновение ока я оказываюсь перед ней и наклоняюсь к ее лицу.

— Я не пытался убить тебя, Аурелия. У меня были связаны руки.

Она вздрагивает, и я беру себя в руки, выпрямляясь с глубоким вздохом. Я сделал для Аурелии то же, что и для множества других студентов. Я ходил с ними в суд, защищал их, используя свои отчеты. В рамках закона я больше ничего не мог для нее сделать. Так почему же у меня такое чувство, будто я хватаюсь за воздух?

— Но ты же думала, что твой отец не хотел твоей смерти, — замечаю я.

С такого расстояния я вижу каждую длинную темную ресничку, обрамляющую ее глаза, и обнаруживаю, что не могу отвести взгляд. Внезапно ее дыхание становится прерывистым, явно от ярости.

— Не то, чтобы ты мне верил до этого.

Возможно, я бы не поверил ей, но я помню все, что она сказала. Каждый момент нашего разговора запечатлелся в моей памяти. Но помнит ли она? Помнит ли она, насколько я проклят.

Я смотрю на нее. И она смотрит в ответ.

Аурелия все еще тяжело дышит, ее зрачки расширены. И затем она делает самую возмутительную вещь, которую могла бы сделать в моем присутствии.

Она облизывает губы.

Я возбуждаю Аурелию. Моя близость действует на нее.

Это осознание притягивает меня к ней, как гравитация. И когда я наклоняюсь к ней, весь мой мир переворачивается с ног на голову. На ее нижней губе блестит влага, отражая утренний солнечный свет. Я вдруг замираю, любуясь формой этих губ. Бледно-розового цвета, одинаково пухлые. Даже спелые. Сладкие.

Святая Мать. Не сейчас. Никогда.

Количество силы воли, которое требуется, чтобы отойти от нее, немыслимо. Потому что я не хочу. Потому что я должен.

— Полегче, Лайл, — знакомый скрежет вплывает в мою голову на фоне ужасающего осознания. — Подумай о чем-нибудь неприятном.

— Представь, как черви извиваются в мясе, — голос, подобный гулу вулкана, проникает в мой разум. — Подумай о том, как ешь их. У меня всегда получается.

Что за черт?

— Лайл что, теперь в групповом чате? — ворчит Дикарь. — Гребаный ад, теперь вообще никакого веселья.

— Ты ошибаешься, — усмехается Ксандер. — Это дерьмо только что стало намного интереснее.

Этого не может быть.

— Ну, привыкай к этому, — неохотно говорит Дикарь, — брат.

Перед моим мысленным взором возникает образ одного из школьных классов, за которым следует рука Дикаря на коленях, с выставленным средним пальцем в мой адрес.

— Да, мы и так умеем.

Коса смеется. И это было второй самой тревожной вещью, которая произошла в моей голове.

Когда Аурелия прищуривается на меня, во мне снова закипает гнев, горячий и жесткий из-за постоянного пренебрежения судьбы к тому, чего я, блядь, хочу.

— Может, ты и не наследница Змеиного Двора, — говорю я, — но ты по-прежнему ведешь себя как избалованная особа.

— Клянусь Богиней, я ненавижу тебя, — шипит она.

Желание наказать ее за эти слова заставляет меня сжать кулаки. Вместо этого я ухмыляюсь воспоминанию, которое вспыхивает в моей голове. Ее львиная голова прижимается к моему бедру. Ее анима любит меня.

— Что? — рявкает она, снова сверкая глазами.

Пусть сверкает. Все лучше, чем унылое, мрачное осознание последних четырех недель.

— Следи за своим тоном, — говорю я, хотя по телу пробегает дрожь.

Ее глаза сужаются, а голос становится глубоким от отвращения, но она ни на секунду не отступает.

— Скажи я тебе, кто я на самом деле, ты бы относился ко мне так же, как и в любой другой раз, когда я говорила тебе правду. С пренебрежением, — она указывает на пол, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. — С презрением. Как… к идиотке! Ты ужасно справляешься со своей работой.

Я моргаю, вглядываясь в ее лицо, вызывающе поднятое к моему. Генри прижимается к ее шее, так что я знаю, что она на взводе.

Жар наполняет мою грудь. Я вынужден понизить голос до мягкого тона, которым обычно разговаривал с ее анимой.

— Ты не можешь знать наверняка.

Но это дает обратный эффект, не тот, на который я рассчитывал.

— Знаешь что, Лайл? — шипит она с такой злобой, что у меня расширяются глаза. — Пошел ты, и к черту твою школу, твои правила и все остальное. Я заставлю тебя пожалеть о