Секрет актёрского мастерства - Инна Ласточка (Ness Quik)

Её взор устремился ввысь, в белые облака, плывущие над городом, поймал облачко пара, ускользающее в сторону от её губ — мир стал детализированным и невероятно подробным. Таким, каким Муза ещё никогда его не видела. Воздух заполнил лёгкие, нос замёрз настолько, что потерял чувствительность, но эти ощущения неожиданно исчезли, забылись, перебитые восторгом и красотой текущего момента. С неба, никем не призванная, почти ничем необоснованная, плавно спускалась маленькая снежинка. Она кружилась и кружилась, неподвластная ни ветру, ни холоду — такая маленькая, хрупкая и всё же стойкая — снежинка спустилась к Музе, коснулась её носа и осталась на коже маленькой капелькой воды. Октябрь, а уже первый снег. Хотя Муза не могла бы сказать, что для центральной России это редкость, бывало и холоднее в это время, а снега больше.

За спиной открылась дверь главного входа, и Муза, вздрогнув, резко обернулась. Сердце пропустило удар, дыхание сбилось, взгляд жадно впился в фигуру появившегося на улице человека. Но это оказался не Адриан, а Огюстус. Он увидел Музу и подошёл.

— Муза… я вот о чём хотел вам сказать, — он приложил указательный палец к губам и постучал по ним подушечкой, задумчиво глядя перед собой. С неба упало ещё несколько снежинок, одна из них опустилась на плечо Огюстуса и застыла в ворсинках его пальто.

— Что? — поторопила его Муза, чувствуя, как пальцы на руках колет от холода. И почему она не подумала взять с собой хотя бы куртку?

— Вот смотрите, — Огюстус прошёл из стороны в сторону, потом, будто опомнившись, снял пальто и накинул его на плечи Музе. Он был увлечён, и действия для него сейчас не несли никакого подтекста, а некоторые и вовсе ничего не значили. — Смотрите. Начало второго акта, прошло два года. То есть Нина уже не молодая девушка под опекой отца и мачехи, отобравшей у неё наследство матери. Она женщина, за её спиной целая жизнь. За это время много всего случилось. Ездила и продолжает в Елец с пьяными купцами в третьем классе, потеряла ребёнка, любимый мужчина бросил…

— Да, она очень несчастна, — поддержала его Муза.

— Нет! — воскликнул он. — Нет. Нина не несчастна. Подумайте сами, ведь только личные очень глубокие переживания позволяют нам создавать что-то великое, что-то откликающееся в душах других людей. Нина стала большой актрисой, настоящей актрисой, ведь эти страдания… страдания и сделали из неё талантливую артистку. Вы так не считаете?

Муза никогда ни о чём подобном не думала. Взгляд Огюстуса на пьесу действительно переворачивал сознание и полностью менял представление и о «Чайке», и о главной героине. И всё же у Музы были возражения.

— Но Нина ведь немного не в себе, она… Чайка. Нина называет себя чайкой, заговаривается, плачет… Как же она может быть счастлива?

— А вот так, вот так! — с жаром произнёс Огюстус. — Не играйте несчастную женщину, не жалей себя. В Нине есть стержень, стойкость стоять прямо посреди бури, стоять несмотря ни на что. Даже будучи чуть-чуть не такой, даже пережившей столько всего и продолжающей переживать! Стойкость, сила духа, воли… — он бросил взгляд на своё пальто на плечах Музы, нашёл на нём пару новых снежинок и указал на них пальцем. — Вот как эти снежинки. Нина стойкая как эти снежинки и одновременно гибкая, умеющая меняться, когда это необходимо, или принимать обстоятельства. Снежинка принимает ветер и воздух, поэтому, несмотря на свою твёрдость, плавно опускается вниз. Она не стукается о холодный асфальт, ломая свою хрупкую структуру, а легко касается его и остаётся или тает… Вы понимаете, что я имею в виду?

— Чехов думал так же? — сама не зная почему, спросила Муза.

Огюстус развёл руками.

— Какая разница? Мы, конечно, можем у него спросить, но зачем? Режиссура — это не про дословную передачу произведения. Спектакль — это отдельное, совершенно самостоятельное произведение, поскольку в него вкладывают душу не один человек, не автор, а десяток разных людей. Режиссёр, актёры, световики, реквизиторы, звуковики, любые другие работники сцены… Чехов бы нас одобрил, я в этом уверен, а вы… — Огюстус снова указал на снежинки в ворсинках пальто, — об этом подумайте. Снежинка стойкая, хоть и хрупкая, со стержнем внутри, и в то же время по мановению волшебной палочки природы может стать капелькой… жидкой, гибкой, ускользающей и меняющей форму как угодно.

Муза удивлённо вздохнула, ведь Огюстус сказал точно то же самое, что за мгновение до его прихода думала о снежинках и она сама. Их взгляды пересеклись, и Музе вдруг стало до безумия себя жалко. Не Нину. Себя.

— Огюстус, — она обратилась к нему по имени, сама не зная, чего именно ждёт. — А правда, что все актрисы несчастны?

— Что? — он непонимающе моргнул. — Несчастны? — Огюстус снисходительно улыбнулся и взял Музу за плечи, слегка сжав их. — Думайте о роли, Муза, думайте. И не стойте на холоде, лучше вас Нину не сыграет никто, хотя Эль репетирует на всякий случай. Берегите себя и думайте о роли. О роли! — он махнул рукой и пошёл обратно в театр. — Пальто потом вернёте, — бросил Огюстус и скрылся за дверью.

Муза посмотрела ему вслед и усмехнулась. Теперь у неё была верхняя одежда ещё одного мужчины. Пальто и пиджак. И что теперь с ними делать?

Глава 13

Первое исцеление

Утром Муза принесла пальто на репетицию и сразу поняла, что совершила ошибку. Эль отказалась репетировать, Мари, Андрей и Лео стали бросать косые взгляды и перешёптываться, а Ксандр помрачнел и начал отвечать односложно. Огюстус только усмехнулся и попытался настроить всех на работу, но его разумные доводы никого не впечатлили. До конца недели Музу преследовали шепотки, косые взгляды, осуждающие намёки или даже прямые выпады: стало настолько тяжело включаться в работу, что пришлось взять два выходных. Один из них Муза честно проспала, на второй вышла в ближайший «мак» и притащила два пакета с бургерами, картошкой и колой, но стоило ей усесться в кресло со всем эти великолепием, её тихо позвало Зеркало. Сначала оно легко ударилось о стену, затем качнулось, будто решило сбросить так и висевший здесь давно надоевший плед, а потом обратилось голосом.

— Муза… Муза…

От его шёпота