Жестокая любовь государя - Евгений Сухов

К вечеру опустели базары, на перекрестках уже не слышны крики нищих, выпрашивающих милостыню, жизнь в Москве помалу затихла. Караульщики обходили пустынные улицы, стаскивали упившихся бражников в богадельни, а тех, кто не желал идти, подгоняли плетьми. Временами раздавались крики стражников и удары железа — это караул обходил свои владения. И единственное место, куда не заглядывали стрельцы, — Городская башня. Именно сюда со всей Москвы и с посадов приходили бродяги и нищие, чтобы переночевать, а то и просто укрыться от караульщиков.

Башня жила по своим законам, которые неведомы были ни царю, ни боярам. Часто можно было услышать среди ночи пронзительные голоса ее обитателей — если жизнь в Москве замирала, то на Городской башне она только начиналась.

Правил обитателями башни одноглазый верзила с косматыми ручищами, известный всей Москве как Циклоп Гордей. Одного его слова было достаточно, чтобы навсегда изгнать провинившегося с Городской башни, и тогда просторная Москва становилась для бедняги тесной: не будет ему места на паперти у соборов, не сможет он просить подаяния на базарах, а если удастся кое-что выклянчить, так тут же его оберут собственные собратья. И самый разумный выход — это подаваться в другие места.

Но словом Гордей наказывал редко, чаще всего ткнет огромной ручищей в рыло и ласково пропоет:

— Неслух ты, однако, или позабыл, что Гордея слушаться пристало. Это тебе наука на будущее будет. — И, перешагнув скорчившегося от боли проказника, потопает дальше.

Гордей знал всех обитателей Городской, или Бродяжьей, как называли ее в народе, башни, и те, признавая в нем хозяина и господина не ленились перед его честью снимать шапки.

Поговаривали, что принесла нелегкая Гордея Циклопа в Москву еще двадцать лет назад. Явился он в город в длинном схимном[41]одеянии, с широкими белыми крестами на руках, нести слово божие в богадельни для спасения заблудших душ, да так и остался. То ли слово было не слишком крепкое, то ли заблудшие в своем грехе зашли слишком далеко, только эти встречи не прошли для Гордея бесследно, и скоро его увидели с котомкой нищего. Старожилы помнили, как сидел Гордей у Чудова монастыря, выпрашивая жалкое подаяние, вспоминали его пьяненьким и часто битым.

Вот в одной из пьяных драк и потерял он левый глаз. С тех пор и закрепилось за ним обидное иноземное прозвище Циклоп, и лицо его, словно в трауре, было перетянуто темной узенькой лентой.

Однако природная сила Гордея и незаурядный ум поставили его над всеми. Бывший монах сумел собрать вокруг себя братию, которая промышляла на дорогах не только милостынею, но и грабежами. Поначалу подчинили базарные площади, забирая у нищих большую часть подношений, потом захватили ночлежки, расположенные в глухих местах Москвы.

Следующей ступенью стала Бродяжья башня.

В то время обитателями Городской башни заправлял Беспалый Тимофей, прославившийся в Москве своей изобретательной жестокостью. Посмевших дерзить ему он подвешивал за ноги и лупцевал кнутом. Каждый нищий, искавший приют на Городской башне, должен был заплатить хозяину мзду, а тех, кто тайком проникал под своды, Тимофей наказывал прилюдно палками. Эту пытку он называл торговой казнью.

Беспалый устраивал суд и над теми, кто приносил меньше всех милостыни. Виновного раздевали донага, привязывали к бревну, клали рядом плеть, и всякий проходивший мимо обязан был огреть провинившегося этой плетью.

Тимофей тыкал в страдальца беспалой рукой и выговаривал зло:

— Вот смотрите, так будет с каждым, кто посмеет нарушить закон Бродяжьей башни!

И вот однажды в Городскую башню поднялись две дюжины монахов. Каждый сжимал в руке нож. Они молчаливым рядком прошли мимо оторопевшей стражи Беспалого, так же мирно проследовали через просторный первый этаж, где обычно развлекались бродяги, и поднялись на самый верх, где жил Тимофей. Никто не посмел окликнуть серьезную братию, тем более преградить пришельцам дорогу, и немногие свидетели молчаливо смотрели вслед, понимая, что на башне наступают иные времена.

С минуту было тихо. А потом раздался истошный вопль и мягкий стук, как будто сверху уронили мешок.

Дряблое тело столкнулось с земной твердью.

На ней с разбитой головой и открытым ртом лежал всесильный Беспалый, который еще утром мог карать и миловать.

— Слушайте меня, господа оборванцы! — заговорил Циклоп Гордей, поправляя на лбу повязку. — Отныне я ваш хозяин, только я теперь вправе миловать вас и наказывать. Знаете ли вы меня?

Совсем не к месту казалось его схимное одеяние с крестами на плечах.

— Кто же тебя не знает? — подивился стоящий рядом старик. — Гордеем звать!

— Для вас я отныне господин Гордей Яковлевич, или отец Гордей! Как кому угодно. Так вот, власть сменилась, а порядки я оставляю прежние. Теперь деньги, причитающиеся Беспалому, вы должны отдавать мне и братии моей, — ткнул Гордей в сторону монахов, которые уже плутовато посматривали на нищенок. — Я же для вас отцом буду! У меня вы и защиты ищите, а коли кто неправ окажется, так пеняйте на себя.

Гордей Циклоп занял комнаты, где совсем недавно был хозяином Беспалый. А Бродяжья башня едва приходила в себя от потрясений.

— Тимофей-то хоть и бивал нас частенько, но зато своим был, — говорили нищие. — А этот пришлый как захочет, так и будет судить. А наших законов он не знает.