Забвение пахнет корицей - Кристин Хармель

– Ничего особенно. Потрясающе было бы жить в мире, где не нужно составлять списки погибших.

Прежде чем я успеваю ответить, он указывает пальцем на страницу своей книги и спокойно произносит:

– Нашел.

Я смотрю на него, не понимая.

– Вашу семью, – уточняет месье Берр. У меня округляются глаза.

– Погодите, вы разыскали имена? Уже? Старик усмехается с довольным видом.

– Я столько лет живу с этими списками, что сроднился с ними. – Он прикрывает глаза на мгновение, потом сосредотачивается на открытой перед ним книге. – Семья Пикар. Dix, rue du Général Camou, septiéme arrondissement.

– Что это значит?

– Парижский адрес вашей бабушки, – поясняет он. – Дом десять по улице генерала Каму. Я всегда старался записывать адреса. Он озорно улыбается и добавляет: – Ваша бабушка жила в прекрасном месте, под самой Эйфелевой башней.

У меня перехватывает горло.

– Что еще там сказано? Он читает сначала про себя.

– Родителей звали Альбер и Сесиль. Альбер был врачом. Детей звали Элен, Роза, Клод, Ален, Давид, Даниэль.

– Роза – это моя бабушка.

Подняв глаза от книги, Оливье Берр с улыбкой смотрит на меня.

– Тогда я должен внести изменения в свои записи.

– Почему?

– Здесь записано, что она предположительно умерла пятнадцатого июля 1942 года в Париже.

Оливье исправляет что-то на странице.

– В ту ночь она вышла из дому и, согласно моим сведениям, не вернулась. На следующий день всю ее семью забрали.

Я не могу выговорить ни слова. Просто смотрю на него и молчу.

– Шестнадцатого июля 1942 года, – продолжает месье Берр. Голос его звучит глуше. – В первый день облавы Вель-Див.

У меня пересохло горло. Я читала в Интернете об этих облавах, массовых арестах, когда было схвачено тринадцать тысяч парижан.

– Я тоже там был, – тихо говорит Оливье. – В тот день взяли и мою семью.

– Мне так жаль…

Он с силой трясет головой.

– Это был конец прежней моей жизни, – он почти шепчет. – Но и начало новой. Той, что теперь.

Воцаряется тишина.

– Как это было? – решаюсь я спросить. Оливье смотрит в пространство.

– Они пришли за нами до зари. Застали нас врасплох. Я не ждал их. Не верил, что такое возможно. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что должен был предвидеть это. Но иногда так бывает в жизни: проще верить и убеждать себя, что все будет хорошо. Мы все закрывали глаза на правду.

– Но как вы могли это предвидеть? Он качает головой, соглашаясь со мной.

– Да, сейчас, оглядываясь назад, легко судить о прошлом… но вы правы: невозможно было предвидеть, что с нами случится такое. Ведь нас, мою жену, сына – ему было всего три года, – как и многих других, отвезли всего-навсего на Vélodrome d’Hiver, в quinziéme[12], совсем рядом с Эйфелевой башней, у самой Сены. Там было семь тысяч человек, может, восемь. Всех не сосчитать. Море народу. Еды не было. Почти не было и воды. Нас набили туда, как сардины в банку. Некоторые сумели покончить с собой. Я видел, как женщина задушила свое дитя, и подумал, что она сошла с ума, но к концу третьего дня понял, что она проявила милосердие. Потом она так кричала и выла, что конвоир в нее выстрелил. Отчетливо помню, как я подумал тогда: «Вот счастливая».

Оливье Берр говорит равнодушным голосом, но глаза блестят от слез.

– Нас держали там пять дней и только потом вывезли. На четвертый день мой сын, мой Никола, умер у меня на руках. Прежде чем отправить нас в Дранси, а затем в Освенцим, меня разлучили с женой, но по ее глазам я тогда понял: она уже мертва. Потерять Никола значило для нее потерять волю к жизни. Потом мне рассказали, что, приехав в Освенцим, она не прошла первого отбора и не заплакала ни разу, когда ее уводили.

– Мне очень жаль, – шепчу я, но Оливье снова отмахивается от моих слов.

– Это было давно.

Он отворачивается к книге и внимательно изучает страницу с нужными мне сведениями.

– Alors, – произносит он, помаргивая. – Ваша семья. Пикары с улицы Генерала Каму. Двое младших, Давид и Даниэль, погибли в Освенциме. Сразу, как попали туда. Давиду было восемь лет, Даниэль пять.

– Господи, – ахаю я. – Совсем крохи. Месье Берр кивает.

– Почти никто из самых юных не вернулся. Их сразу отправляли в газовую камеру, потому что немцы считали их ни на что не пригодными.

Откашлявшись, он продолжает чтение.

– Элен, восемнадцати лет, и Клод, шестнадцати, погибли в Освенциме в 1942 году. Как и их мать, Сесиль. Отец, Альбер, погиб в Освенциме в конце 1943 года. – После паузы Оливье тихо говорит: – Здесь сказано, что он работал в крематории, пока не заболел зимой. Это ужасно. Он знал, что его ждет.

Глаза у меня наполняются слезами, и на сей раз я не успеваю сморгнуть их незаметно. Месье Берр молчит, а у меня по щекам текут ручьи. Требуется несколько минут, чтобы я окончательно осознала сказанное им.

– Все они умерли там? – шепотом спрашиваю я. – В Освенциме?

Старик с сочувствием смотрит мне прямо в глаза и медленно кивает.

– А как же Ален? Как погиб он?

Впервые за все время месье Берр смотрит на меня с неподдельным удивлением.

– Как погиб? Да ведь именно он и предоставил мне всю эту информацию.

Теперь моя очередь удивляться:

– Я не понимаю.

Оливье снова тычет пальцем в страницу.

– Да, мы с ним беседовали шестого июня 2005 года. Я помню его. Очень симпатичный человек. Добрые глаза.

По глазам всегда можно понять, что за человек перед вами. Он играл в шахматы с другим выжившим моим знакомым. Вот так я с ним и познакомился.

– Погодите. – Сердце глухо стучит в груди, пока я пытаюсь вникнуть в сказанное. – Вы хотите сказать, что Ален Пикар, брат моей бабушки, жив? И вы с ним разговаривали?

Месье Берр тоже взволнован.

– Bien sur, он был жив в 2005 году. Я не знаю, что случилось с ним с тех пор. Его не депортировали, он пережил войну, страдал. Тогда все мучились. Он рассказывал, что сбежал, скрывался почти три года и чуть не умер от голода. Один человек, его бывший учитель музыки, предоставлял ему кров в холодные ночи, но очень боялся подвергнуть опасности собственную семью. Поэтому Ален ночевал на улицах, а иногда его подкармливали монахини из церкви. Сейчас ему должно быть лет восемьдесят, если он еще жив. Но посмотрите на меня, дорогая, мне девяносто три. А я еще не сдаюсь и собираюсь пожить.