Хромой из Варшавы. Книги 1-15 - Жюльетта Бенцони

— Лейтенант, ваша машина грохочет, как танк. Слишком много шума. Давайте пойдем дальше пешком.

Они попросили торговца фруктами, дремавшего среди своих фиников, винных ягод, миндаля и прочих щедрых даров природы, присмотреть за мотоциклом, и тот поклялся беречь его пуще глаза. Теперь можно было спокойно следовать дальше. Снова эти узкие запутанные улочки, часто перегороженные зигзагообразно расставленными препятствиями, чтобы предупредить внезапное нападение. К тому же на ночь эти улочки еще и перекрывались цепями… И вот он — дом! Альдо сразу же узнал его: это был дом Гольберга…

— Вы видели, как они вошли сюда, — спросил князь, — но видели ли вы, как кто-то оттуда выходит?

— Нет. Никто не вышел. Хотя я стоял тут долго… очень долго… столько, сколько смог… Уже начинало рассветать, когда мне пришлось уйти. Ведь я же солдат…

— …и вам нужно следовать предписаниям начальства, так? Спасибо за все, что вы сделали, — сказал Альдо, похлопав по плечу молодого человека, который еще недавно казался ему таким несимпатичным.

— Разве мы не войдем туда?

— Нет. Хозяин этого дома сегодня утром уехал в Хайфу, а может быть, и в Соединенные Штаты вместе с Великим Раввином Палестины.

— Не может этого быть! — заупрямился Макинтир. — Я же видел: никто оттуда не выходил! Ни раввин, ни кто еще! И даже этот мальчишка в локонах!

— Это означает одно: что у дома есть еще один выход. Евреи вообще обожают подземные ходы. Мания какая-то… Но надо признать, что подобная мания спасала им жизнь во многих обстоятельствах. Конечно, этому кварталу всего-то лет пятьдесят, но, думаю, и при его строительстве следовали все тем же обычаям… Ну что, возвращаемся?

— А вы не хотите объяснить мне, что произошло? Морозини внимательно вгляделся в лицо лейтенанта, простодушное выражение глаз… В конце концов Альдо решил, что ему можно доверить часть тайны: с одной стороны, он не имеет никакого отношения к властям, а с другой, — видимо, он влюблен в Лизу и, возможно, сможет хоть чем-то помочь.

— Понимаете, я не могу рассказать вам все, и мне придется апеллировать не только к вашей скромности, но и к вашей чести. Дело в том, что мою жену похитили… Если это станет известно какому бы то ни было представителю власти или полиции, она рискует жизнью…

— Вы не можете сказать мне, кто похититель, но ведь можете хотя бы намекнуть, чего он хочет? Выкупа? Мне кажется, вы богаты…

— Нет, ему не нужны деньги, ему нужен предмет, утерянный очень давно. И он думает, что мне удастся отыскать его.

— Вы тоже так считаете?

— Нет. Но поскольку это — единственный способ вернуть Лизу, — а меня заверили, что с ней будут хорошо обращаться только в том случае, если я не пущу собак по следу, — мне нужно попытаться…

— Я могу помочь вам? Я же не представитель власти, не официальное лицо! Но в генеральном штабе можно узнать очень много…

— Почему бы и нет? Тем более что мне необходимо на какое-то время уехать из Иерусалима… Вам и карты в руки… А теперь — вернемся в отель, я хочу представить вас своей семье.

Назавтра, в то самое время, когда Мари-Анжелина, надев на голову колониальный шлем, а на ноги — крепкие полотняные туфли, повесив на плечо этюдник и явно намереваясь заняться живописью в разных местах старинного города, первым делом направила свои стопы в сторону Большой синагоги и квартала Меа-Шарим, Морозини и Видаль-Пеликорн двинулись к Масаде…

2

ПОСЛЕДНЕЕ УБЕЖИЩЕ

Одетые в полотняные рубашки и шорты цвета хаки, водрузив на головы пробковые шлемы, Видаль-Пеликорн и Морозини с тяжелыми рюкзаками за спиной взбирались по Змеиной тропе, которая извивалась по восточному склону горы Масада. Проводник Халед, нанятый ими по рекомендации сэра Перси, шел чуть впереди. Он оказался человеком быстрым и легким, хотя ему и стукнуло шестьдесят. Его крепкие икры, мелькавшие перед глазами друзей, были такими сухими и твердыми, словно их вырезали из старого масличного дерева. У подножия горы один из сыновей Халеда сторожил верблюдов-дромадеров, на которых путешественникам удалось преодолеть двадцать километров, отделявших древнюю разрушенную крепость от оазиса Эйн-Геди. Там, в оазисе, они оставили большой серый автомобиль марки «Тальбот», предложенный им для поездки Дугласом Макинтиром. На этой надежной машине они проехали примерно восемьдесят километров — от Иерусалима до оазиса, сорок пять километров вполне приемлемой дороги до Хеврона и больше тридцати по тропе, идущей к берегу Мертвого моря через Иудейские горы. Другие сыновья проводника замыкали шествие, взвалив на себя остальную кладь.

По мере того как они поднимались, пейзаж становился все величественнее. Красновато-охряная пустыня, на фоне которой внезапно вырастала гигантская скала Масады, врезалась неровными клиньями в обширное пространство воды почти аспидного цвета. Тяжелое колыхание волн с оборками густой пены выдавало необычайную плотностную соляную насыщенность морской воды. Порой солнце бросало луч на один из соляных кристаллов и, отражаясь от него, пускало в глаза стрелы ослепительно белого света… Желваки серы, ветки окаменевших деревьев довершали причудливый образ этого чересчур соленого моря, в котором битум, гипс и многие другие минералы заменили неспособных жить в подобных условиях рыб и водоросли. Если посмотреть на север, внизу можно было разглядеть маленькую впадину Эйн-Геди и длинные ряды тамарисков, зонтики акаций и содомских яблонь, обрамляющих дорогу к источнику, который дал оазису свое имя и благодаря которому там появилась такая буйная растительность. Небо над всем этим пространством было таким чистым, что казалось, можно увидеть устье Иордана, чьи священные воды терялись в глади водоема, названного древними озером Асфальтит…

Подъем оказался тяжелым, и Адальбер на минутку остановился, чтобы перевести дыхание.

— Почему бы, — спросил он у проводника, — нам было не воспользоваться эстакадой, построенной Флавием Сильвой для подъема к крепости его боевых машин?

— Потому что за долгое время она частично обвалилась у вершины. Она — с другой стороны, на западе… — ответил Халед, который из вежливости тоже остановился. — Кроме того, вы же мирные люди, и то, что построено ради смерти, не годится.

— Что-то я не знаю в мире ни одной дороги, которая — в то или иное время — не использовалась бы ради смерти, — пробормотал Адальбер, пыхтя, как паровоз. — Я, между прочим, археолог, а не альпинист!

— А что — разве ты никогда не взбирался на пирамиды? — не удержался от иронии Морозини. — Там ты не чувствовал себя альпинистом?

— Ну, взбирался, но это было так давно… Наконец они добрались до места, когда-то служившего одним из входов в крепость, и вышли