Там, где нас нет - Альвин Де Лорени

прекращая извиваться под хлопки зрителей подбадривавших танцора выкриками и свистом. И вдруг в головах у всех присутствующих зазвучало, заставив удивлённо оглянуться — откуда бы это — трио баянистов игравшее бессмертное «Яблочко». Гречел, поймав ритм, завертелся по сцене в полуспущенных стрингах. Юрген, не отрывавший пьяного взгляда от невысокого помоста, захлопал в ладоши, подол его платья встопорщился, задираемый возбуждённым членом. Альфа начал перебирать бутылки, стоявшие на столе. Пусто. Пусто. И тут пусто. Всё выжрали.

Я, наблюдая за его поисками спросил:

— К вам целитель ходит? — ощупав пьяную голову Руди, я и так знал, что ходит, и даже приём ведёт в отдельном кабинете.

— Угу, — отозвался Юрген.

— Пойдём… — я вздохнул, перед глазами всё плыло, — к нему в кабинет…

— Пойдём! — уверенно согласился Юрген.

А зачем? Что я там хотел-то? А! Да! Точно!

Спихнув, успокоившегося и задремавшего Руди с колен и толкнув такого же разморённого Вивиана, я, пошатываясь, вылез из-за стола и, дурацки подмигивая такому же шатающемуся Юргену, пошёл с ним в полумрак коридора, ведущего к лестнице на второй этаж, к номерам.

— Куда идём мы с Пятачком — большой-большой секрет, — фальшиво запел я, уцепившись за бок альфы, — Ик! Ли-а-апольд! Подлый трус! Голова как арбуз!

— Вот… — альфа остановился не доходя до лестницы у запертой двери, — вот… Эт-то… тут… — с трудом он связал пару слов.

— Да-а? — поражённо выдохнул я, меня повело в сторòну и я снова ткнулся в бок альфы, шатнув и его тоже. Мы с ним почти одного роста. Ну, то есть он на голову меня выше. Они с красным этим одного роста… Да…

— Крч… — выдал я, — Ик! Смтр сд… Мы-ы-ы… Ик! Счс туда пойдём… Вот! Там это… Как его… Акавта… Не. Стой! Юрка! Стой! Счас скажу! Аквавита! Во!

Глаза альфы, сошедшиеся в точку, уставились на меня:

— Зчм?

— Балбес! Ты пить-то что будешь? Ща разведём и бахнем! У тя всё вино кончилось, хозяин, мля! — прорвало меня на более связный разговор.

— Ты! — глаза альфы округлились, а губы вытянулись трубочкой, — ты, эт… эт-то, — он попытался поводить пальцем перед моими носом — получилось с трудом, — акв… аквв-вавв-иту не пьют!

— Э-э, милай! — я перехватил его руку, отчего очки свалились с носа и повисли на одном ухе, открывая зелёный глаз дракона с расширенным круглым зрачком, — да я! Столько её! Ща водяру сделаем и ага! Доктор! Доктор, сука! Открывай! — повернувшись к двери я замолотил в неё кулаком.

Юрген попытался меня удержать, положил руки мне на плечи, его повело и он прижал меня к двери всем своим немаленьким весом:

— Там… Ик! Нету. Никого, — выдохнул он мне прямо в ухо винными парами, — Оме! — зашептал он, — оме, дай поцелую.

Почувствовав опасность для своей задницы, в прямом смысле опасность, член-то у альфы так и стоит, я, частично протрезвев, оттолкнул пьяное тело локтем и буркнул:

— Юрка, пошёл в жопу. Дверь лучше открой…

Альфа прижал меня к двери, развернул к себе лицом, навис, дыша алкоголем. Я упёрся в его грудь согнутыми руками. Возбуждённый член его упирался мне в пупок — мужик-то здоровый. В голове сквозь шум тока крови, разогнанного алкоголем, захлопал, забил в ладоши Шут…

— Эй, — я, освободив одну из рук, сдерживавших сексуальные порывы хозяина борделя, трезвея, пощёлкал пальцами перед его носом, затем поманил пальчиком альфу к себе, тот наклонился пьяно ища поцелуя, — ты на кого батон крошишь, пёс? Я маркиз-искусник. Прямо сейчас я тебя в городскую Стражу сдам, а завтра с утра поедешь на лесоповал, — подняв колено, я подпёр снизу мошонку Юргена, готовясь треснуть его со всей дури.

— О-ом-ме… — глаза альфы с трудом сфокусировались на мне, тяжело соображая, потом он жалобно выдавил, отпуская меня, — не надо… лесоповал не надо…

— Сам не хочу, — буркнул я.

Урод, блин, весь кураж сбил. Ну, ничего сейчас догонимся…

Стеклянная бутыль аквавиты, на глаз литров на пять, приветливо блеснула в стеклянном шкафчике с медикаментами открытого телекинезом (я срезал ригель замка) кабинета. Там же стояла и бутыль дистиллированной воды (я понюхал и пальцем попробовал). О! Класс!

В графине, нашедшемся в баре, развели водку. Народ собравшийся за столом опасливо косился на плещущуюся в нём прозрачную жидкость. О-хо-хо, ещё и водку их пить учить…

Дальнейшее слилось в какой-то калейдоскоп событий. Роландан вслед за Гречелом полез танцевать стриптиз и тоже смог раздеться догола, а затем они оба, в чём мать родила, сидели в обнимку и на спор закидывали свои вещи на люстру, висевшую над нами. Победила, как водится, дружба — сандалеты обоих, повиснув за длинных кожаных завязках и покачиваясь, низко висели над сценой и столами. Я тоже что-то орал, спел по пьяной лавочке гимн Советского Союза, текст 1943 года, это там, где про Сталина, сначала заставив всех слушать стоя (немцы же, блин! Я их, сук! Погодите, ещё до 9 мая доживём!), а потом, вошедши в раж, выстроил нетвёрдо стоящую на ногах публику перед собой наподобие хора и, дирижируя руками и поддавливая гипнозом, заставил петь самих — на русском! Получилось раза с четвёртого. Вивиан, блаженно улыбаясь и чувствуя умиротворение от отпустившего, наконец, многолетнего возбуждения, широко раскрытыми глазами следил за шебутным оме.

Намахнув полтишок и закусив мясной нарезкой окорока, я сел рядом с ним, долго глядел на омегу и, уставившись в его ласковые голубые глазищи, вдруг выдал, со злостью выплёвывая слова:

Сыпь, гармоника. Скука…  Скука…

Гармонист пальцы льет волной.

Пей со мною, паршивая сука,

Пей со мной.

Протянул руку, схватил омегу за затылок, до боли вцепившись в короткие светлые волосы. А в его и моей голове гармонь наяривает Камаринского…

Излюбили тебя, измызгали

— Невтерпеж.

Что ж ты смотришь так синими брызгами?

Иль в морду хошь?

Подтянул к себе покорно шедшего на всё омегу, задрал его лицо вверх и продолжил в широко раскрытые голубые глаза:

В огород бы тебя на чучело,

Пугать ворòн.

До печенок меня замучил ты

Со всех сторòн.

Чем больнее, тем звонче.

То здесь, то там.

Я с собой не покончу,

Иди к чертям.

Я сжал лицо Вивиана в ладонях. Сильнее. Ну, что ж… Оме хочет ударить? — пришло ко мне по эмпатии. Пусть бьёт… Вивиан согласно прикрыл глаза.

К вашей своре собачьей

Пора простыть.

Дорогой мой, я плачу,

Прости…  прости…