Врач-армянин - Сабахатдин-Бора Этергюн

— Дядя Димитр даже хотел усыновить меня, но отец воспротивился, я ведь у него единственный сын.

— А где сейчас дядя? В Болгарии?

Мы поднялись по ступенькам и остановились в широком опрятном коридоре с двумя дверями.

— Нет, он умер, когда я был в Париже. У него не было детей. Он оставил мне деньги. Но большую часть денег и свой дом он завещал городу. На эти деньги, согласно его завещанию, в Пловдиве построена больница для неимущих детей. А в особняке разместилось читалиште. Так в Болгарии называют клуб-читальню. А дом прелестный, такое очаровательное сочетание ориентального колорита и парижского «либерти». Дядя Димитр и при жизни много делал для города.

— Но если твоя мать происходила из такой состоятельной семьи, как же ее отдали за бедного человека?

— И к тому же армянина!

— Разве болгары не любят армян?

— Кажется, никто никого не любит. Будто ты не знаешь! Смешанные браки нигде не поощряются. А это была романтическая любовь. Мой отец прекрасно играл на сазе, но после смерти матери никогда не брался за инструмент.

— Это он научил тебя играть?

— Да, первые навыки я получил от него.

— Значит, родные твоей матери не хотели ее брака с твоим отцом?

— Сначала не хотели, после смирились. У отца свой гонор. Сколько раз дядя Димитр пытался ему помочь. Но отец — человек непрактичный, деньги у него сквозь пальцы утекают. И потом, отец всегда мечтал переселиться в С., там он родился, жил в детстве, там у него много родных.

— Он хотел жить в Турции?

— Ему хотелось жить со своими родными.

Как-то уклончиво это произнесено. Может быть, с этим связано какое-нибудь плохое воспоминание? Больше не буду спрашивать.

— На дядины деньги я купил этот дом, оборудовал кабинет. Я мог бы практиковать в Пловдиве. Я люблю этот город. Меня бы там больше уважали. Но Стамбул — это Стамбул! Да и в какой-то степени ближе к отцу.

— А ты кем себя чувствуешь — болгарином, армянином или турком?

— Ты, Наджие, удивительное существо. Задаешь такие странные вопросы, на которые можно искать ответ всю жизнь. Когда пел для тебя, помнишь на вилле Ибрагим-бея, те песни, чувствовал себя турком. В Пловдиве — болгарином. А вообще-то и в Стамбуле и в С. я — армянин. Но больше всего мне хотелось бы жить в Париже. Это множество городов в одном. Это — ощущение свободы, утонченности ума, это живое биение сердца. Это — Париж!

— Как я тебе завидую! Ты жил в Париже.

— Не завидуй. В Париже я вел образ жизни бедного студента. Вот если бы поехать теперь, с тобой.

— Если бы не война…

— Но ведь она не может длиться бесконечно!

— По-моему, она будет долгой.

— Боже, в кого я влюблен! Ты не женщина, ты — сплошная неожиданность. Непосредственная, женственная, тонко чувствующая, и такой удивительный странный ум.

— Не люблю, когда меня хвалят.

— А кто еще тебя хвалит?

— Сабире.

— Это делает ей честь. Впрочем, ты настолько отличаешься от других женщин, что они, я думаю, даже не могут завидовать тебе.

— Мы так и будем стоять в коридоре? Ты не впустишь меня ни в одну из этих комнат?

Он засмеялся.

В одной комнате — книжные шкафы, как и на первом этаже.

— Но там у меня медицинская литература, а здесь — то, что я люблю читать.

Я взяла наугад несколько книг. Французские романы. О, мой любимый Достоевский!

— Ты дашь мне что-нибудь почитать?

— Выбери сама.

— Нет, я хочу то, что ты любишь!

— У меня старомодные вкусы. Вот.

Он протягивает мне маленькую, изящно переплетенную книжечку.

«Шагреневая кожа» Бальзака.

— Ты знаешь, как раз это я не читала.

У стены замечаю пианино. К стене прислонен саз в футляре и гитара. Стол, стулья.

В соседней комнате оказалась его спальня. Просторно.

Широкая, гладко застланная кровать от стены как бы выдвинута на середину комнаты.

— Жаль, в доме нет ванной, — замечает он. — Внизу — комната для мытья. Воду берем из колодца. Конечно, здесь не самый роскошный район. Ну, перееду когда-нибудь.

— Я на тебя сержусь! Ты скрывал от меня такую постель!

Внезапно он подхватил меня на руки. Полы халата раскинулись, обнажив мои ноги. Я взвизгнула, как девчонка.

— Пусти!

Но он, конечно, не отпустил, увлек на кровать.

Мы и не заметили, как в окно заглянули сумерки.

— Мне пора, — прошептала я.

Мы лежали усталые, я прижалась к его груди.

— Останься. Так не хочется отпускать тебя.

Я подумала, что и вправду ничто не мешает мне остаться. Джемиля я больше не боюсь.

И я осталась.

Утром мы стали договариваться о новом свидании. Оказалось, это не так просто уладить. Мишель прав, если я буду появляться у него совсем открыто, я скомпрометирую себя. Четверг после обеда — его свободное время.

— Но ждать тебя целую неделю, — он жмурится, лицо у него трагическое и смешное, — я умру. Или уморю какую-нибудь пациентку.

— Что же делать?

— Я пошлю Сабри. Он передаст тебе записку, как только у меня выдастся свободная минута; а ты ответишь, свободна ли ты.

— Ты так доверяешь ему?

— Доверяю вполне.

Кажется, это самая длинная запись в моем дневнике. Перечитала и поняла, что не описала и половины из того, что пережила, перечувствовала в тот день.