Огонь любви, огонь разлуки - Анастасия Туманова

– По рукам, – поправила Софья. – Благодарю, мадам Росси. Завтра я извещу вас о своем решении.

Мартемьянов появился в гостинице к вечеру, уставший, но в сносном настроении: к радости Софьи, уверенной, что после их ночного разговора Федор, как всегда, будет злее черта. Софья, целый день думавшая о предложении мадам Росси и даже обсудившая его с Марфой, уже давшей добро на переезд в Неаполь, так и не приняла еще решения. Да и глупо было что-то решать, зная, что последнее слово все равно останется за Мартемьяновым. Когда он вошел в комнату, Софья как раз сидела за роялем и наигрывала какую-то канцону, в который раз спрашивая саму себя, хочется ли ей вовсе ехать в Италию? Восторги бывшей гувернантки ничуть ее не воодушевили, она знала, что подняться до высоты итальянского бельканто не сможет никогда, и подозревала, что это предложение мадам Росси сделала под влиянием не столько Софьиного неземного голоса, сколько мыслей о богатстве ее покровителя, который станет оплачивать занятия.

– В ресторан-то спустимся, матушка? – От знакомого низкого голоса, внезапно раздавшегося за спиной, Софья вздрогнула и сфальшивила в аккомпанементе. – Нехай лягушатники увидят, что я тебя вчерась ночью не придушил, как этот твой Ателла…

– Что ж так пугаешь, Федор Пантелеевич? – упрекнула Софья, вставая ему навстречу. – И как тебе удается так ходить? Как кот по крыше, услышать нельзя…

– Да много чему выучиться-то пришлось… Чего делала целый день? Нешто так с роялью в обнимку и сидела?

Софья вздохнула как можно глубже, прямо посмотрела в лицо Мартемьянова и выпалила:

– Федор Пантелеевич, у меня просьба к тебе.

– Ну, слава богу, наконец-то, – помолчав, без улыбки произнес он. – Говори, Сонюшка. Чего хочешь?

Софья, героическим усилием преодолев замешательство, начала излагать подробности сегодняшней встречи с итальянкой. Мартемьянов слушал не перебивая, его некрасивое лицо не выражало ни недовольства, ни радости, черные глаза спокойно блестели из-под бровей. Когда Софья закончила, он некоторое время молчал, постукивая огромными грубыми пальцами по полированной крышке рояля и глядя в распахнутое окно. Софья поспешно добавила:

– Если это невозможно, Федор Пантелеевич, то я…

– Все возможно, Соня, – перебил он. – Наверное, этак-то и лучше даже… Марфа знает?

– Конечно, – подтвердила Софья, слегка озадаченная его словами. – Отчего же лучше?

– Оттого, что мне до дома надо. Уж какую телеграмму получаю от Андроныча, что без меня дело шатается… Воры ведь кругом, ни черта не боятся, а меня уж два месяца нету, некому сполох навести! Я как раз сейчас ехал, думал, как тебе сказать. Ведь не захочешь, поди, в Кострому-то катиться?

– Куда велишь, туда и покачусь, – сухо ответила Софья. – Так, значит… мы возвращаемся в Россию?

– Я возвращаюсь, – уверенно возразил Мартемьянов. – Есть у меня пара мыслишек, коли их проверну как хочу – царицей станешь. Не думай, мне тебя в Кострому волочить никакой радости нет. Уж ежели в России с тобой будем жить, так в столицах, и я костьми ляжу, а до этого доберусь. Ты, коли хочешь, оставайся пока здесь. Поезжай в Италию, пой, ежель желание имеется… А я, как управлюсь, ворочусь за тобой.

Удивленная до глубины души Софья во все глаза глядела на него. Она не могла и подумать о том, что Федор согласится оставить ее одну за границей, и сейчас боялась поверить собственным ушам.

– Федор Пантелеевич, но как же… И ты меня одну отпустишь?!

– Не одну, а с Марфой, – поправил он. – Это все равно что полк охраны дать. И денег вам оставлю, сколь потребуется, голова о том болеть не будет.

– Но… – Софья все еще не могла успокоиться. – Но что будет в случае, если это какая-нибудь авантюра? Если у меня ничего не выйдет? Если эти итальянцы – мошенники, в конце концов? Все же я не видела мадам Джеллини десять лет, а люди с годами меняются… и обычно к худшему.

– Верно мыслишь, матушка, – с одобрением заметил Мартемьянов. – Всегда знал, что ты моей породы… Так я ж тебя и не одну отпущаю, а с Марфой. Она баба умная, вперед тебя все наскрозь разглядит… – Он неожиданно усмехнулся. – Вот ей-богу, ежели бы от тебя до смерти не ошалел – на Марфе бы твоей женился!

– А женись, Федор Пантелеевич, – в тон ему посоветовала Софья. – Я ей в приданое весь свой гардероб с бриллиантами отдам и к ней в приживалки пойду.

Мартемьянов расхохотался так, что из соседней комнаты примчалась испуганная Марфа.

– Мать, ты за меня замуж пойдешь? – сквозь смех спросил ее Федор.

Марфа подозрительно осмотрела его с ног до головы, взглянула на грустно улыбающуюся Софью за роялем, насупилась и объявила:

– Грех вам, Федор Пантелеич… Умный вроде мужик, а такие глупости шутите.

– Вот горе-то, и эта несогласная… Так всю жизнь, видать, бобылем и прохожу! Ну да ладно, знать, судьба. – Мартемьянов потер ладонью лицо и тут же стал серьезным. – Вот Софья Николаевна в Италию рвется петь учиться, а мне в Кострому, дела утрясывать, надо. Поедешь с ней, что ль?

– А вы как думали? Одну отпущу?!

– Как тебе эта мадам нонешняя показалась? Я-то ее не видал…

– Стриг черт кошку, – подумав, ответила Марфа. – Визгу много, а шерсти мало… Но и вреда большого, думаю, не будет. Ништо, съездим, посмотрим, что там за опера такая.

– Ну, коли так, то и я спокоен. Спасибо, мать, иди шмотья увязывай.

Марфа демонстративно посмотрела через его плечо на Софью.

– Ступай, Марфа, собирай вещи, – подтвердила та, и верная девка молча ушла.

– Вот оторва, – снова засмеялся, провожая ее глазами, Мартемьянов. Тяжело поднялся, подошел к Софье, по-прежнему сидящей за роялем, обнял ее. Долго стоял молча, неподвижно, пока она, чуть не задохнувшаяся от его горячего дыхания, обжигающего ей шею и плечо, не спросила удивленно:

– Да что ты, Федор Пантелеевич?

– Боюсь я все-таки тебя оставлять, Соня, – серьезно сказал он. – Не того боюсь, что стрясется чего… Того Марфа не допустит…

– Чего же в таком случае? – улыбнулась она. – Опасаешься, что влюблюсь там в кого-то?

– Всяко быть может.

– Не может, – подумав, медленно произнесла Софья.

– Отчего ж?

– Знаешь сам.

Федор вдруг резко, с силой развернул ее к себе. Софья невольно охнула от боли, но не вырвалась. Взглянула на Мартемьянова снизу вверх в упор, с вызовом.

– До сих пор по нему сохнешь, матушка?.. – хрипло спросил он.

Софья пожала плечами. Отвернулась. С минуту Федор молча стоял рядом с ней. Затем, так ничего и не сказав, повернулся и вышел. Большая дверь бесшумно закрылась за ним. Подождав, пока его шаги затихнут на лестнице, Софья медленно опустила голову на клавир оперы «Аида» и тихо заплакала.

Жара в это лето держалась в Москве до последнего, лишь в конце августа с севера приползли тяжелые тучи. Плотно обтянув сизым кольцом окраины и монастыри, они нагнали холодной тени на солнечные, сухие улицы, заставили потемнеть красные, желтые и рыжие кроны лип и кленов на бульварах. В переулках засвистели холодные сквозняки, и полил бесконечный дождь: в один день началась осень.