Асины журавли - Елена Чумакова

Поначалу-то радовался, что жизнь меняется, выступал перед революционной армией, пел в госпиталях, жертвовал гонорары на нужды революции, отправился на гастроли вниз по Волге. Да только везде озверелость какая-то. На плакатах что писали? «Свобода, равенство, братство», «Заводы рабочим, землю крестьянам» – уж куда лучше-то. А на деле что? Расстрелы без суда и следствия на месте. Жизнь человеческая гроша ломаного не стоит. Рабочих – в Красную армию и на бойню, заводы встали. У крестьян весь хлеб подчистую вывозят, дети в деревнях от голода мрут. Думал, временно это, уляжется, войдет жизнь в берега. Ан нет… Смута продолжается. У кого наган в руке, тот и власть.

Меня сначала большевики обласкали, сделали худруком Мариинки, дали звание народного артиста Советов, а потом из любимого театра выжили. Ушел в «Народный театр», думал, теперь-то оставят меня в покое. Не вышло. Конфисковали машину на нужды революции, отобрали дачу, флигель, в котором я госпиталь в войну открыл, тот самый, где и ты, и семья моя работали. Да если бы только это! Обысками замучили! Картины, ценности конфисковывать начали! Делиться, говорят, надо. И это при всех моих пожертвованиях! А у меня семья большая, детей десять душ, не могу я позволить, чтобы их по миру пустили. Вот и послушался Марию. Убедила, что бежать из большевистской России надо и детей вывозить. Сказался больным, отпросился на лечение, а заодно и на гастроли в Европу, представлять, так сказать, советскую культуру. Удалось и семью выпросить, ввиду слабого моего здоровья. Разрешили выехать на три месяца, подписал бумаги, но уже знал, что уезжаю навсегда, больше не вернусь. Вот теперь надо все заново начинать, обустраиваться в Париже, зарабатывать на жизнь семьи. Не могу я жить при большевистской власти, хоть Россию обожаю.

Ася молчала, в глазах блестели слезы. Она надеялась, что после окончания войны закончатся кровавые расправы над «господами», и жизнь войдет в свои берега, как река после половодья. Тогда и они с мужем смогут вернуться на родину. Рассказ Шаляпина развеял ее надежды.

Официант подал осетра на серебряном блюде, судок с зернистой икрой, горку блинов, котлеты «де-воляй» и запотевший графин с водкой. Ася отставила бокал с вином, попросила налить ей водки. Выпила вместе с мужчинами, закусила блином с икрой. После отличной водки все немного разрумянились, повеселели, стали вспоминать забавные ситуации на гастролях, поездки в Кисловодск, вечера на даче Шаляпина. Ася рассказала мужу, как Федор Иванович однажды устроил бесплатный концерт для тех, кто не смог достать билеты на его единственное выступление в кисловодском театре. Небольшой зал не вмещал всех желающих. Толпа поклонников запрудила улицу перед дачей и прилегающую к ней привокзальную площадь. Люди стояли в надежде хоть увидеть своего кумира, не расходились. И тогда Шаляпин вышел на балкон и запел. Он пел до глубокой ночи. Для всех, просто так, от души.

– А что там Леонид Витальевич? Что о нем слышно? – вспомнила о милом друге и учителе Ася.

– Собинов?.. Он человек кипучей энергии, сумел встроиться в новую систему, ужиться с Советами. У него ведь старший сын, Юрий, воевал в Белой армии и был убит под Мелитополем в двадцатом году. А сам Собинов в это время организовывал подотдел искусств в красном Севастополе, пел в оперном для красноармейцев. Вот ведь как бывает: отец и сын по разные стороны фронта. Родные люди и идейные враги… Собинов тяжело пережил смерть сына. Ну, а как гражданская война закончилась, вернулся в Москву, в Большой театр. Слышал, что сам нарком просвещения Луначарский настоял на его назначении директором Большого. Так что Собинов сейчас в эпицентре советской культуры. Я недавно встречался с ним, предлагал вместе уехать в Европу, но он категорически отказался, сказал, что чувствует себя на своем месте.

Весь следующий день Ася пребывала в задумчивости. Она бесцельно ходила кругами по небольшой квартирке на Рю де ла Юшетт, бралась то за одно дело, то за другое и тут же откладывала его в сторону. Вернувшийся со службы Максим Игнатьевич с тревогой наблюдал ее хождения. Наконец усадил жену в кресло, сам устроился напротив и предложил поговорить, объяснить, что с ней происходит.

– Понимаешь, дорогой, я все время думаю, что было бы со мной, если бы я не сбежала из Одессы с Белозёровым, а осталась в России. Пела бы сейчас в Большом, как Собинов, или не выдержала и бежала бы из Советов, как Шаляпин? И еще я думаю, как отразился мой побег на судьбе близких. Где они, что с ними? Живут ли по-прежнему в нашем доме в Яковлевской слободе, или нет уж ни дома, ни семьи? После гибели Ляпина их некому защитить. Жива ли сестра Верочка? Если, милостью Божьей, жива, то где она? Что с ней? Расшвыряло нас, всех сестер, по миру.

В молодости я мечтала хоть одним глазком увидеть Париж. И вот он, достаточно выйти за порог. А я в Россию хочу! Хочу ночью распахнуть окно в сад, вдохнуть полной грудью запах сирени и устроиться у окошка, завернувшись в плед, слушать соловьев. Хочу утром выйти на веранду, сесть с чашкой кофе на ступенях, ведущих в сад, и слушать гудки пароходов, доносящиеся с Волги… А сосновый дух летом в роще за околицей… А пасхальный перезвон колоколов ярославских церквей… А катание на тройке в Рождество, так, чтобы снежная пыль в лицо, а ты сидишь в санях, завернувшись в медвежью полость, тебе тепло и весело…

– Милая, ничего этого там больше нет. Нет той России! Она существует только в нашей памяти, смирись.

– Ах, тоска, тоска! Все мне здесь чужое, и язык, и обычаи…

– Знаешь, Асенька, что я придумал? Если мы не можем вернуться в Россию, то давай создадим ее уголок здесь, во Франции. Небольшой такой кусочек, для нас двоих. Купим дом с садом в предместье Парижа и обустроим в русском духе, а? Пристроим веранду, посадим березки, сирень, сосны, вот и будет у нас свой островок родины.

Асе идея понравилась, и на следующий же день супруги отправились в поездку по предместьям Парижа в поисках подходящего дома.

Искали они долго, объездили все городки и деревушки, облепившие Париж, но ничего похожего на Асин дом в Яковлевской слободе – светлый, нарядный, с большими окнами, высоким крыльцом и просторной верандой – так и не нашли. Дома здесь строили в основном из серого, потемневшего от времени и дождей камня, и выглядели они непривычно для русского человека: маленькие окна,