Финальный аккорд - Кевин Алан Милн

– Правильно. Существует стандарт, которым мы пользуемся. Он называется «Шкала комы Глазго», используется он для измерения первичных реакций на раздражители. По каждому измерению – реагирование глаз, вербальная реакция и двигательная реакция, она набрала по одному баллу, в общей сложности три. Это самый низкий возможный показатель. Это значит, что не было выявлено ни одной реакции.

– Но… ее состояние может ведь улучшиться, правда?

– Да. И мы будем делать частые измерения, чтобы контролировать ее улучшение. Если ее результат по нашей шкале пойдет вверх, это, безусловно, будет означать положительную динамику. Но ее балл настолько низкий, что… мистер Брайт, у меня были пациенты с более высокими, чем у нее, результатами, которые оставались в коме в течение очень долгого времени.

У меня настолько все пересохло во рту, что я едва мог говорить.

– Как долго?

– Годы, – тихо ответил он. – Пока они наконец не ушли из жизни.

Мне вновь захотелось плакать, но вместо этого я заставил себя разозлиться.

– Тогда, черт побери, не легче было бы просто сказать, что мой близкий человек не выкарабкается? «Привет, мистер Брайт. Хорошая новость: ваша жена не умерла! Плохая новость: она вполне может умереть!»

Доктор Расмуссен проявил больше терпения в своем ответе, чем это мог бы сделать я, если бы мы поменялись ролями. Он просто тихо вздохнул и не произнес ни слова. Медсестра, которая присоединилась к разговору позже, однако, подумала, что мой взрыв эмоций заслуживает ответа.

– Вы должны понимать, что такие ситуации для нас не являются простыми, независимо от того, чем они заканчиваются. Мы знаем, как трудно это для вас. К сожалению, иногда такие вещи просто…

– Нет! – отрезал я, захватив ее врасплох. – Не вздумайте сказать «такие вещи просто случаются». Не говорите это. Такие вещи не «просто случаются». Они просто случайно случаются с Анной и со мной, и я устал от этого! Я устал от вещей, которые просто случаются!

Врачи ждали, пока я не остыл. Тогда доктор Расмуссен откашлялся и обратился ко мне по имени, говоря мягким, размеренным тоном:

– Итан, никто из нас не будет претендовать на то, что знает, через что вам придется пройти или через что вам пришлось пройти в прошлом, если на то пошло. Но я могу сказать, что есть большая разница между тем, когда говоришь кому-то, что его любимого больше нет, и той ситуацией, в которой вы оказались прямо сейчас.

– В самом деле? – огрызнулся я. – И в чем же она?

Он медленно встал и прошелся вокруг стола, потом мягко положил руку на мое плечо. Возможно, так поступил бы мой дед, чтобы успокоить меня, если бы был здесь.

– Как я это вижу, – сказал он, – даже если дела плохи, по крайней мере, у вас есть небольшая надежда, за которую надо держаться.

Он помолчал.

– Итан, вы мало что можете сделать сегодня. Я предлагаю вам поехать домой. Ваша жена все еще находится в постоперационной палате, где она пробудет до завтрашнего дня. И вам нельзя быть с ней в отделении интенсивной терапии. Вы должны поехать и немного отдохнуть.

Я рассеянно кивнул. Другие врачи встали и пожали мне руку. Затем медсестра провела меня обратно в зал ожидания, где Хоуп все еще крепко спала. Даже если они не позволят мне быть с Анной, я хотел находиться настолько ближе к ней, насколько это было возможно. Поэтому я просидел в зале ожидания всю ночь. Хоуп спокойно спала, укрытая моей курткой. А я в это время бодрствовал, волнуясь о том, какое горе ожидало наше маленькое семейство. Даже когда дела в нашей жизни – и в наших семейных отношениях – не были блестящими, я всегда предполагал, что, в конце концов, наше совместное будущее будет озарено светом, но теперь, когда Анна была подключена к аппаратам жизнеобеспечения, я чувствовал, как опускается тьма.