Мое имя Офелия - Лиза Кляйн

Я достала деревенское платье, в котором была во время нашего с Гамлетом бракосочетания, но отложила его в сторону. Я никогда больше не надену его! Вместо него я взяла свою лучшую юбку, вышитую по подолу затейливым золотым узором. Мне больше не понадобится такой пышный наряд. В моей голове начал созревать план. С некоторым усилием, действуя руками и зубами, я порвала богатую юбку, превратила ее в лохмотья. Потом надела эту загубленную одежду и корсаж, и взяла корзинку из ивовых прутьев. Я проверю, удастся ли мне выскользнуть из Эльсинора, переодевшись бедной женщиной, простой сборщицей лекарственных трав. Сбросив туфли, я вышла из своей комнаты.

Увидев меня, Кристиана закричала:

– Посмотрите, что она сделала со своей лучшей юбкой! Она, несомненно, сошла с ума!

Ее реакция поразила меня. «Неужели я сумасшедшая?» – подумала я.

– У меня есть для этого все причины, – сказала я, проходя мимо нее.

Элнора встала, посмотрела на меня и ахнула.

– Куда это ты собралась, Офелия?

– Дания больна, – ответила я. – Давайте найдем лекарство.

Они меня не задерживали, когда я спустилась по лестнице и вышла из замка, но следовали за мной в отдалении.

В воздухе конца сентября лишь чувствовался намек на приближающиеся холода. Я прошла по дороге, ведущей в деревню, и задержалась на краю поля, наполняя корзинку травами и цветами. Я наблюдала, как мужчины вязали пшеницу в снопы, а женщины, согнувшись, собирали оставшиеся на полях колоски. Слышался только звук серпов, возгласы мужчин и крики птиц, дерущихся из-за зерен. Меня охватило памятное с детства смутное удовольствие от того, что я нахожусь под открытым небом в такой прекрасный день, хоть это удовольствие было омрачено недавним страданием.

Я шла медленно, без определенной цели. Я заметила, что Элнора идет с трудом, она тяжело опиралась на Кристиану, которая умоляла ее вернуться в замок. Я уже много дней не втирала мазь в ее суставы, и почувствовала укол вины. Вспомнив, как Кристиану ужаснул мой вид, я подумала, что облик сумасшедшей может оказать мне хорошую услугу. Поэтому я то и дело принималась танцевать, разговаривала сама с собой и смеялась без причины. Я делала вид, будто не вижу, что они за мной наблюдают. Я надеялась, что они подумают, будто я от горя помешалась.

Через некоторое время я заметила, что иду уже без спутниц. Почувствовав укол страха из-за того, что осталась одна, я поспешно вернулась в замок по главной дороге, где было много людей. Низкое вечернее солнце жгло меня своими лучами. Я умирала от жажды, как увядшие цветы в моей корзинке. Мои ступни покрылись синяками и многочисленными кровоточащими порезами. Сухая трава в полях расцарапала мои ноги. Эта боль доставляла мне извращенное удовольствие, так как она отвлекала меня от моих несчастий.

Но в ту ночь я позволила Элноре втереть сок фиалок и анютиных глазок в мои воспаленные раны, чтобы унять боль. Я безвольно лежала и наслаждалась прикосновением ее пальцев, позволяла заботиться о себе. Элнора суетилась надо мной, приговаривая:

– Офелия, я боюсь, что у тебя перегрелся мозг, а испарения сделали тебя больной. Ты меня узнаешь?

– Узнаю; вы – дорогое создание, похожее на мать. Но я не узнаю себя.

На следующий день я приготовилась снова выйти из замка. Я хотела, чтобы меня видели, хотела определить границы своей тюрьмы. Более того, я не чувствовала себя в безопасности в своей комнате в Эльсиноре, в полном одиночестве.

– Мы должны опять идти за ней? – услышала я жалобный голос Кристианы, она задала этот вопрос Элноре.

– Нет, бедняжка не представляет опасности для себя и других. И я боюсь, мои ноги сегодня не будут меня держать. Пусть идет. Возможно, природа поможет вылечить ее горе, – печально ответила Элнора.

По настоянию Элноры я надела шапочку, чтобы голову не напекло солнце, и прикрыла плечи большим платком. Я также надела туфли, чтобы защитить израненные ступни. Я не сошла с ума, потому что у меня хватало здравого смысла позаботиться о себе. Я носила в корзинке хлеб. Избегая пустынных тропинок, я собирала ягоды и потихоньку их ела, чтобы желудок не взбунтовался. Моя одежда цеплялась за колючие кусты, а мои ноги поднимали пыль, которая оседала на мне и с каждым вдохом сушила мне горло. В моей голове проплывали меланхоличные мысли. «Что такое мужчина? Всего лишь пыль. Что такое женщина? Всего лишь глиняный сосуд, который легко разбить».

Во второй половине дня я бродила по оживленному внешнему двору замка. Там я обнаружила, что могу быть на виду у всех, но оставаться невидимой. Я лениво подметала землю пучком тростника. Плела венки из душистых левкоев и увядающих диких роз и украшала себя ими. Мурлыкала песенки и бормотала что-то себе под нос, или делала вид, будто плачу. Я считала, что так ведет себя простая женщина, погруженная в свое горе. Я никогда не видела таких людей, потому что прежде, то ли из стыда, то ли от страха, не обращала внимания на безумцев и бедняков, живших среди нас. И на меня тоже никто не смотрел. Люди, идущие мимо, старались пройти как можно дальше от меня. Они бросали на меня быстрые и жалостливые взгляды, но никто со мной не заговаривал. Некоторые мальчишки швыряли в меня гнилые яблоки. Яблоки разбивались о камни и издавали запах сидра.

Потом я увидела, как Клавдий вышел во двор вместе с некоторыми из своих советников и стражников. Я замерла в страхе, подобно самке оленя, учуявшей запах собак. Клавдий огляделся вокруг, подозрительно хмурясь, будто искал притаившегося убийцу. Я не смела даже поднять руку, чтобы надвинуть на лоб шапочку. Клавдий прошел так близко от меня, что я могла бы запустить ему в голову корзинку, но он не обратил на меня никакого внимания. У меня голова закружилась от облегчения, я почувствовала себя невидимкой. Я смело окликала стариков, похожих на моего отца, но они поспешно уходили от меня, крестясь на бегу, будто защищаясь от дурного глаза. Я чувствовала слабость, у меня кружилась голова, но есть мне не хотелось.

Все молодые люди в модных камзолах и красивых рейтузах казались мне похожими на Гамлета. Они важно вышагивали, на ходу кланяясь дамам, и я вспомнила песню о неискренней любви: