Научите меня любить - Вера Колочкова

– Погоди, мам… – зажала Катя телефон в руке и нетерпеливо дернула подбородком вверх, подавшись всем корпусом к Ларисе.

– Да иди, говорю! – зашипела та заговорщицки. – Алены сегодня опять весь день не будет! Я тебе говорила, она новым проектом занимается! Иди, я тебя прикрою! Мать просит, а она еще кочевряжится…

– Ларис, но мне же работать надо!

Ее возмущенный свистящий шепот прозвучал скорее благодарностью, чем отказом. И без того ясно было, что маме она отказать не сможет. Но хоть возмущением эту ясность прикрыть, как прикрывают красивой ажурной скатертью грубую занозистую столешницу.

Лариса лишь развела руки в стороны да закатила глаза к потолку, улыбаясь. Вроде того – видали мы здесь таких, работящих. Потом, правда, свою пантомиму еще и в слова приодела, прошептав коротко:

– Ладно, ладно, не выпендривайся. Потом сочтемся – должна будешь.

– Хорошо, мам. Я все сделаю, как ты просишь, – поднеся телефон к уху, твердо проговорила Катя. – Я отцу скажу, что ты себя плохо чувствуешь, ладно? Что у тебя сердце прихватило? Чтобы он домой бегом бежал?

– Да говори что хочешь!

Трубка в ее руках всхлипнула короткими гудками отбоя, и Катя вдруг отчетливо представила, какое у мамы сейчас лицо. Гневное, решительное и одновременно жалкое, будто на нее палкой замахнулись. И не просто так замахнулись, для устрашения, а именно для удара. И скорая боль неотвратима, и ничем от нее не прикроешься. Разве что гневом, как той же ажурной скатертью на грубой столешнице. Совершенно бесполезным уже гневом.

Надо же, а раньше ей и в голову не могло прийти, что мамин гнев может быть таким… бесполезным. Таким не страшным. Таким жалким и беззащитным. Странное, странное ощущение. Непривычное. А может, ничего в нем странного нет, и она просто злорадствует, как несчастная потерпевшая? Хотя не похоже… Злорадствующие обычно удовольствие от своего злорадства испытывают, а с ней сейчас ничего такого не происходит. Скорее, наоборот. Маетно внутри, пусто как-то. Неловко. Совестно. А может, это в ней жалость проснулась – неловкая и маетная? Может, она такая и есть – жалость? Спала, спала и вдруг проснулась?

– Ну, чего расселась? – встала со стула Лариса, потянулась хлипким тельцем, как беспородная кошка. – Эх, я бы тоже сейчас по личным делам гульнула… Только вот беда – дел никаких нет…

Уверенная, что отец опять торчит под окнами роддома, она и направилась прямиком туда. Однако отца там не оказалось. Два раза обежала вокруг серого неприютного здания – нет! И номер его не отвечает… Хотя можно было и не звонить, отец никогда с собой телефон не берет. И где теперь его искать? На работу к нему идти? Нет, на работе его точно нет, он же отгулы взял. А может… Роженица Светочка знает? Хотя теперь уже и не роженица, а наверняка молодая мать. Она-то уж точно знает.

Пристроившись рядом с каким-то мужичком, трепетно заглядывающим в окна роддома, она прокричала нерешительно:

– Све-та!

Вздрогнув, мужичок уставился на нее неодобрительно. Потом проговорил тревожным свистящим шепотом:

– Тихо, не кричите вы… У них сейчас как раз кормление отправляется…

Так и сказал – «отправляется». Как будто речь о молитве шла. Однако, несмотря на «отправление кормления», сразу открылось два окна на втором этаже. Две молодайки уставились на нее в ожидании. И которая из них та самая Света, интересно?

– Мне нужна Света, у которой ребеночек по отчеству Валентинович! – нашла неожиданный выход из ситуации Катя.

– Ой, мамочки… – пискнула в окне та молодайка, что помоложе, – что-то с Валечкой случилось, да?

– Нет, ничего с вашим Валечкой не случилось! – торопливо прокричала Катя, пытаясь разглядеть повнимательнее свою нечаянную собеседницу. – Я как раз у вас и хотела спросить: куда это он запропастился?

– Так он, знаете, сейчас ремонт в моей комнате делает… А вы кто?

– А я его дочь. Младшая. Меня Катя зовут.

– Ой… – снова пискнула Света, прижав ладошки ко рту, и отступила на шаг от окна в глубь родильной палаты.

Испугавшись, что она вообще скроется с глаз от испуга, Катя помахала рукой, улыбнулась приветливо – ничего, мол, не трусь, не съем же я тебя вместе с ребеночком.

– Погодите, погодите, Света… А когда он сюда придет? Скоро?

Света ей ничего не ответила. Но и в родильной палате не скрылась. Наоборот, начало с ней происходить что-то странное. Опершись руками о подоконник, она вдруг подалась вся из окна, вытянув вперед худую шейку, расплылась в счастливой улыбке. Мотнув вверх подбородком, проговорила, как пропела:

– Так вон же он идет, Валечка…

Катя обернулась – отец и впрямь суетливо поспешал по дорожке, бережно неся в оттопыренной руке пакет-маечку. И тоже смотрел туда, в окно. И улыбался придурковато. Молодой счастливый папаша. Картина маслом, ни дать ни взять. А молодая счастливая мать чуть из окна ему навстречу не выпорхнула. Вторая картина маслом. А она, взрослая дочь молодого счастливого папаши, в эту картину никак не вписалась, выходит. Стоит меж ними, торчит символом его не первой молодости да прежней несчастливости.

– Катюш, ты чего тут? – встал отец рядом с ней, не отрывая глаз от лица Светы.

– Поговорить надо, – уныло опустила она глаза в землю.

– Хорошо. Посиди вон на той скамейке, подожди меня. Я только передачу отнесу и приду. Передачи только до десяти принимают, а Светланке кефир нужен. И бульон…

– Да ладно, подожду, конечно. Иди…

Скамейка оказалась та же самая, на которой она нашла отца в то утро, в день свадьбы. Вернувшись, он сел с ней рядом, неловко уставился на свои заскорузлые руки со следами въевшейся под ногтями краски. Потом поднял на нее глаза – счастливые и виноватые.

– Вот, ремонт пришлось срочно затеять… Светланку через два дня выписать обещают, так что…

– А кто родился-то, пап? Мальчик, девочка?

– Мальчик. Вес три пятьсот, рост пятьдесят два. Здоровенький, говорят.

– Ишь ты, здоровенький… А ты боялся! Молодец. Поздравляю.

– Спасибо, дочка! Я так рад, что ты… что ты меня…

– Что – я тебя? Не осуждаю и понимаю?

– Ну да…

– Пап… Вообще-то я не затем сюда заявилась, чтобы не осуждать и понимать. Меня мама попросила. Ты иди к ней сейчас. Она поговорить с тобой хочет.

– Ты думаешь, надо… идти? А может… вообще не надо?

– То есть как?

– Ну… Возьму и больше не приду. И все дела. И без всяких разговоров. Она и так все поймет.

– Нет. Ты не прав, папа. Поговорить в любом случае надо. Ты ж не ребенок, чтобы из дома вот так сбегать. Или ты боишься?

– Боюсь. Конечно, боюсь. Черт знает почему, но я действительно боюсь! Нет, ну вот объясни мне – почему я ее так боюсь?! Нормальный вроде мужик, не шизофреник, а ничего с собой не могу сделать. Тридцать лет прожил бок о бок, и все тридцать лет боюсь! Не могу, не могу больше жить в этом страхе. Смешно, честное слово…