Сплит (ЛП) - Дж. Б. Солсбери

Или просто решила, что так и сделаю.

— Все не так, и ты это знаешь. — Он сортирует и складывает какие-то бумаги. — Только неженки получают хижину. Мы разобьем лагерь.

Закатываю глаза, и он смеется в своей обычной ворчливой манере, когда я набираю быстрое сообщение Лорин, подтверждающее, что я беру смену.

— Рыбьи кишки, слюна из жевательного табака и отсутствие купания в течение сорока восьми часов. Жаль, что пропущу.

— Как хочешь. — Он откидывается назад и изучает меня. — Если ты останешься дома, я попрошу Лукаса проведать тебя, пока нас не будет.

Мои глаза расширяются, но я поворачиваюсь к нему спиной, прежде чем он заметит.

— …такая вещь, как излишняя безопасность.

— Я в порядке, папа. Ты не должен этого делать. Лукас занят своей работой в Маккинстри. Мне не нужна нянька.

— Он живет дальше по дороге. Я просто попрошу его как-нибудь зайти и убедиться, что с тобой все в порядке.

— Убедиться, что со мной все в порядке? Папа, это безумие. Ты ведь понимаешь, что раньше я жила одна и сумела выжить?

— Мне станет легче, если я буду знать, что кто-то тебя проверяет.

— Я не маленькая девочка и могу о себе позаботиться. — Гнев воюет с паникой. Мой отец, снова толкающий Лукаса на меня, может напугать его. В конце концов в последний раз это закончилось Гейджем.

— Сделай это для меня, ладно? Дай своему старику немного покоя.

— Но Лукас…

— Он не будет возражать, Шай. — Я слышу громкий стук его рабочих ботинок, когда он идет через маленький переносной офис к моему столу.

— Откуда ты знаешь? То, что ты даешь ему место для ночлега, еще не значит, что ты можешь им пользоваться.

Его глаза сужаются, и он наклоняет голову.

— Я не пользуюсь им. Я бы попросил Коди сделать то же самое.

— Но он мой брат. Лукас — мой… — я вскидываю руки. — Никто. — Это слово имеет кислый привкус во рту.

Он наклоняется ближе.

— Ты уверена в этом?

— Папа!

— Запри дверь, когда будешь уходить. — Он топает мимо меня и выходит за дверь, бросая через плечо. — Увидимся в воскресенье вечером.

Этот человек когда-нибудь слушает, черт возьми?

Лукас

— … поэтому я был бы признателен, если бы ты заглянул и проверил Шай, пока нас не будет.

Я сжимаю зубило с V-образным пазом и заставляю себя оставить каминную полку, над которой работаю, когда он появляется. По вечерам воздух прохладнее, и как раз перед тем, как солнце опускается за линию деревьев, все в лесу, кажется, становится в фокусе. Тени танцуют, а свет отскакивает. Я переношу свой стул на крыльцо, чтобы поработать, не подозревая, что мой тихий вечер вот-вот будет прерван.

— Да, сэр.

Я киваю, в то время как мое тело жаждет закричать «нет».

Не готов встретиться с ее острым взглядом и пытливыми вопросами; мне едва удается проглотить все сделанное мной, вернее Гейджем. Единственное, что я помню и никогда не смогу забыть — это момент соприкосновения наших губ, прежде чем Гейдж отбрасывает меня в темноту. Я вновь переживаю это во сне, едва уловимый вздох, который она делает, когда я прижимаюсь губами к ее губам. И чувство надвигающейся черноты, хотя я думал, что смогу ее сдержать. Ошибка. Но я помню тот поцелуй. Что касается того, что происходит между ним и Шайен, я все еще в неведении.

Мне нельзя доверять рядом с Шайен.

Но Нэш Дженнингс верит в меня. Он дает мне работу, место для жизни, помогает найти свой талант и использовать его для зарабатывания денег. Он делает для меня больше, чем Калифорнийский центр содержания несовершеннолетних, больше, чем приюты на моем пути со всеми их благими намерениями, больше, чем я когда-либо могу сделать сам. Он заслуживает того немногого, что я могу ему дать.

Нэш поднимает взгляд от собачьих мисок, которые стоят слева от нижней ступеньки.

— У тебя есть собака?

— Бродячая.

Он только пожимает плечами.

— Хорошо. Собака отпугнет грызунов.

Я киваю.

Он хлопает себя ладонью по бедру, давая понять, что разговор окончен, но поднимает свою мускулистую мозолистую руку, как будто забывает мне что-то сказать.

— Честно говоря, Шай не любит, когда за ней присматривают. Если бы ты мог, я не знаю, сделать так, чтобы твой визит выглядел непринужденно, это помогло бы делу. — Он кивает и поворачивается, даже не взглянув на дом, и возвращается к своему грузовику. — Вернусь в воскресенье.

— Да, сэр. — Он меня не слышит, и я торчу на крыльце, пытаясь понять, как, черт возьми, мне удастся непринужденно заскочить к Шайен.

У меня потеют ладони и учащается пульс. Тревога наполняет мои вены.

Просто загляни. Постучись, убедись, что с ней все в порядке, и уходи.

— Я могу это сделать. — Прерывисто вздыхаю и опускаюсь на стул.

Дневного света остается немного, поэтому я кладу деревяшку себе на колени и наклоняю зубило. Острый металлический край дико ударяется о дерево.

Меня трясет.

Поражение наваливается на меня. Я опускаю дерево на пол и закрываю глаза.

— Черт возьми, Шайен. Ты мне все испортишь.

Шайен

— … официальные лица еще не прокомментировали то, что, по прогнозам, станет экономическим…

Щелчок.

— … ЦКЗ сообщает, что этот год был худшим сезоном гриппа с…

Щелчок.

— … самолет упал после того, как пилоты сообщили по радио…

Щелчок.

— … Канье Уэст снова взялся за дело…

Щелчок.

Телевизор вспыхивает и становится черным, и я бросаю пульт на кофейный столик. Мой отец отказывается платить за кабельное телевидение, поэтому в шесть часов вечера в пятницу у меня есть выбор — новости или развлекательные новости.

Повезло мне.

Я лучше буду смотреть, как оседает пыль, чем на других людей, живущих так, как мне хочется в будущем. Хорошая новость заключается в том, что жалость к себе и погружение в собственные ошибки удерживает меня от мыслей о Лукасе. Но, конечно же, как только отвлечение исчезает, мои мысли возвращаются к прекрасно сломленному мужчине.

Какой была для него жизнь? Он говорил о своих братьях и даже о сестре. У него есть семья, так почему же он здесь один, в Пейсоне? Может быть, его выгнали из-за его состояния?

Я встаю с потертого дивана и иду на кухню. Мое сердце сжимается, когда воспоминания о готовке для моей мамы вытесняют мысли о Лукасе из моей головы. У нее была страсть к кулинарии, из-за чего последние несколько месяцев с трубкой для кормления казались ей жестокой шуткой. Она была так молода, ей не исполнилось и сорока, когда поставили диагноз, и