Фол последней надежды - Юля Артеева

У раздевалки Ваня догоняет меня. Молча помогает надеть куртку, смотрит внимательно, изучающе, очень цепко. Я же все время отвожу глаза. Кажется, мне очень страшно.

— Опять вы? — говорит дядя Сережа, убирая в сторону телефон с очередным сериалом.

— Так уроки кончились! — вырывается у меня со смешком.

Охранник грозит мне пальцем и самодовольно выдает:

— У тебя — нет! Я посмотрел, Субботина.

Бубню обиженно:

— Угу, с чего такая честь?

Он же почему-то смеется. Берет свой телефон и запускает видео. Уже не глядя, машет нам рукой:

— Идите, горемыки. Шучу я. Семь минут до звонка, что ж я, мариновать вас буду?

Мы выходим на крыльцо, и становится очевидным то, что нужно наконец открыть рот, и что-то сказать. Даже если не обсуждать наши отношения напрямую, то хотя бы фоном должно звучать то, в какой мы сейчас точке.

И я действительно поворачиваюсь к Ване, чтобы что-то произнести, но телефон в кармане джинсов вибрирует, и я малодушно хватаюсь за эту возможность. А когда читаю сообщение, меня и вовсе накрывает колючим холодным ужасом.

— Что случилось? — спрашивает Ваня.

— Стефане плохо, просит приехать.

Глава 37

Из такси я вылетаю пулей и по лестнице взбегаю, практически не касаясь ступеней. Только по топоту за спиной понимаю, что Ваня следует за мной. Изо всех сил жму на звонок, даже не потому, что он плохо работает, а просто потому что паникую.

Дверь распахивается довольно быстро. Так же быстро мне становится очевидно, что Стефаня в порядке. На ней ее парадное шелковое кимоно, расшитое золотыми птицамии, в руке уже привычный мне огромный вейп. Пахнет на этот раз арбузом. Волосы собраны в два пучка и подвязаны красной банданой.

Проходит несколько секунд, когда мой ошалевший мозг обрабатывает увиденную картинку. Ваня в это время догоняет и напирает на меня со спины.

Стефа же глубоко затягивается и выпускает в воздух клубы арбузного дыма.

— Привет! — выдает невозмутимо.

Я отмираю и возмущенно повышаю голос:

— Ты с ума сошла?

— Что за вопли?

— А как мне не вопить, Стефаня?! Ты зачем написала, что тебе плохо?!

Она снова затягивается и заинтересованным взглядом окидывает Громова за моей спиной. Я раздражаюсь еще сильнее.

Она переводит взгляд на меня и подает плечи вперед, изображая недоумение:

— Я разве писала, что мне плохо?!

Я столбенею. Потом бросаюсь доставать из кармана куртки телефон. Попадаю, разумеется, не сразу, слишком злюсь.

Открываю наш диалог в мессенджере и поворачиваю смартфон экраном к Стефане. Она жестом фокусника извлекает из кармана кимоно очки с толстыми стеклами, водружает их на нос. Все это, разумеется, неспешно.

Говорит:

— Так ты почитай внимательнее.

— Мне перечитывать не нужно! Ты написала «Геля, чувствую себя плохо, можешь приехать?».

— Нет, Ангелок. Я написала «Чувствую себя не очень. Когда заедешь в гости?». Вот же.

— Это то же самое!

— Ну, — Ваня склоняется над моим плечом, нажимает пальцем на экран телефона, пролистывая диалог, — по правде говоря, это вообще не то же самое.

— Ты на чьей стороне? — огрызаюсь хмуро. — А почему ты написала, что тебе «не очень»?

Стефа невозмутимо убирает седую прядь под бандану:

— Потому что ты меня спросила.

— Я?

Ваня все еще не убрал руку, поэтому сам прокручивает чуть выше, на то место, где я действительно утром отправляла ей сообщение. Кажется, поцелуй с Ваней начисто стер мне память. И, возможно, отключил часть мозга, потому что я действительно психанула на ровном месте.

Он тихо смеется, толчками выдыхая воздух носом, и я плечом чувствую вибрацию его грудной клетки. Внутри все приятно теплеет от того, что теперь мы можем просто стоять вот так близко.

— Здравствуй, Ваня, — тем временем говорит Стефаня с таким достоинством, как будто на приеме у королевы. И королева тут, разумеется, одна — в кимоно и с вейпом.

— Здравствуйте, Стефаня. Давно вас не видел, кажется, вы помолодели.

— Ой, это все прическа, — хихикает она, — ну что, проходите, раз пришли!

Молча захожу и разуваюсь, стыдливо опустив голову вниз. Жутко неловко за свою глупость. Развела панику, Ваню еще сюда притащила.

Пока раздеваюсь, Стефа уже отправляет Громова мыть руки. Специально мешкаю в коридоре, перебираю косметику на маленьком столике. Трогаю старую пудреницу, открываю помаду, выкручиваю и нюхаю. Пахнет Стефаней.

Наконец тоже иду в ванную и в дверях сталкиваюсь с Ваней. Делаю шаг в сторону, освобождая ему проход, но он все равно скользит ладонью по моей талии. На выдохе вскидываю взгляд к его голубым глазам. Там добрые смешинки. Он подмигивает и идет на кухню.

Я прикрываю дверь и включаю прохладную воду. Обстоятельно мою руки, потом прикладываю мокрые ладони к щекам, аккуратно, чтобы не испортить макияж. Снова набираю воды, протираю шею, убираю волосы от лица. Укладка портится, да и черт с ней, зато мне становится легче. Ладно, подумаешь, сглупила. Не хотелось просто выглядеть дурочкой в глазах Вани. Но гораздо легче было притворяться идеальной со стороны, когда мы встречались только в коридорах школы. Сейчас как будто нужно позволить ему увидеть чуть больше.

Так что я глубоко вздыхаю и тоже иду в кухню. Громов уже сидит за столом, под прицелом взгляда Стефы, окруженный тарелками с едой. С аппетитом жует оладьи, окуная их сначала в сметану, а потом в сливовое варенье.

Занимаю стул рядом и с покорным вздохом накладываю себе все, что вижу. В этом доме иначе нельзя. Либо ешь до полной отключки, либо…да нет, второго варианта тут не бывает.

— Ну что, Ваня, как дела?

— Прекрасно, — отвечает Громов с набитым ртом.

Стефа довольно щурится, она обожает, когда едят с аппетитом. Постукивает вейпом по столу и якобы беспечно спрашивает:

— Как же так вышло, что вы с Ангелиной вдвоем приехали?

— Э-э, — он проглатывает, мешкает с ответом, косясь на меня, — да мы вместе из школы вышли.

— Понятно.

— Угу, — зачем-то подтверждаю невнятно.

— Что же вы, дружить стали?

Пользуясь старым приемом, заталкиваю в рот целый оладушек. Не собираюсь отвечать, пусть сам выкручивается. Мне эти семейные подколы и так поперек горла.

— Да мы, вроде бы, и так никогда не ссорились.

— Нет, я имею ввиду, дружить, — она делает ударение на последнем слове, подразумевая, что в ее словаре оно имеет особое значение.

Чувствую, что вот-вот покраснею, но тем не менее заинтересованно пялюсь на Громова.

— Ну, — он вытирает масляные губы, смотрит на меня, а потом совершенно по-пацански ухмыляется, — вроде того.

Уголки моих губ ползут вверх, и я сначала по привычке стараюсь остановить это движение, ведь нельзя, чтобы он догадался,