Две хризантемы - Рико Сакураи

Хитоми направилась к хижине, воробей и не думал улетать, устроившись у нее на руке. Старая Юми прибиралась в жилище и, открыв дверь, веником выметала мусор. Увидев Хитоми, державшую на руке воробья, она удивилась:

– Госпожа! Как вы его приманили?

– Не знаю, Юми. Он сам ко мне подлетел. Пусть живет с нами, все веселее.

– Ох, госпожа, мне не жаль места для маленькой птички, а веселья у нас с вами скоро будет и так предостаточно.

Хитоми улыбнулась и пустила воробья прямо в хижину. Тот влетел, сел на верхнюю потолочную балку и тут же довольно зачирикал.

– Что, нравится новый дом? Мне тоже, но замок Адзути гораздо лучше, – с тоской сказала она.

Воробей чирикнул в знак согласия и, взмахнув своими маленькими крылышками, устроился напротив Хитоми. Она надломила утреннюю лепешку и рассыпала крошки на татами:

– Вот, поклюй…

Воробей с аппетитом принялся за трапезу.

С наступлением часа Собаки Хитоми почувствовала схватки.

– Юми! – позвала она.

Служанка тотчас подбежала:

– Что угодно, госпожа?

– Началось… Я боюсь… Не отходи от меня!

– Не волнуйтесь, без меня не родится. Если схватки начались, то новый господин Ода появится только к часу Тигра, а может, и того позже. Вот, выпейте травяной отвар.

Хитоми послушно отпила из глиняной чашки, по телу разлилось тепло. Она задремала, но сквозь сон явно ощущала боль. Ей снился Моронобу: сначала он целовал ее, а затем стал отдаляться и вовсе исчез. После к ней подлетел воробей и почему-то заговорил голосом отца:

– Все будет хорошо… Родится мальчик… Назови его Годай, так звали моего предка… Он станет истинным Драконом… Его ждет славное будущее…

Хитоми очнулась: рядом с ней действительно сидел воробей. Она почувствовала резкую боль внизу живота:

– Юми! Юми!

– Я здесь, госпожа. Все готово: теплая вода, чистые тряпки. Настало время тужиться…

Хинокава-Ода Годай появился на свет в час Дракона. Юми ловко подхватила его из чрева измученной матери – тот издал оглушительный крик.

– И вас я принимала, госпожа Хитоми. Слава богам, и сына вашего увидела… – разговаривала Юми сама с собой, понимая, что измученная роженица ее уже не слышит. – Какой крепыш, вылитый господин Моронобу!

Она перерезала пуповину, перевязала ее, затем обмыла славного отпрыска и запеленала.

Хитоми пребывала в забытьи. Она настолько намучилась – младенец родился изрядно крупным, – что никак не реагировала на происходящее. Пока Годай лежал спокойно в приготовленной для него люльке, лишь ворочая язычком, видимо, в поисках соска, Юми обтерла кровь с тела госпожи и переодела ее в чистое легкое кимоно.

Как только служанка скомкала окровавленную одежду хозяйки, воробей, словно ожидая благополучной развязки, все это время, таясь на потолке и не издавая ни звука, громко зачирикал и начал летать вокруг жаровни.

– Ишь ты! Как радуется! – удивилась Юми. – Может, в тебя вселился дух гор? Или еще чей-то?

Воробей чирикнул, подлетел к люльке с младенцем и начал внимательно его рассматривать.

– Что, нравится тебе новый господин Ода? – в шутку спросила Юми. Воробей чирикнул. – Ох, уж больно ты все понимаешь… Спаси нас, Аматэрасу, и помоги нам, Иисус! – взмолилась служанка, поминая христианского бога.

Она, живя в замке, часто посещала проповеди отца Доминго и уверовала в Царствие Небесное, вечную душу и ад, но по-прежнему не забывала синтоистских богов, прикрепляя молитвенные полоски при входе в святилище.

Прошло четыре луны, но Моронобу так и не появился в Горной хижине. Теперь и старая Юми уверилась: что-то случилось…

Запасы риса и бобов окончательно иссякли, да и приближались холода. Зима выдалась ранней и снежной, по утрам дверь хижины заносило снегом. Мужчины с трудом выбирались из амбара и деревянными лопатами расчищали проход во двор, затем уже принимались за хижину.

И вот, когда была съедена последняя рисовая лепешка, Хитоми приказала одному из воинов направиться в Адзути, дабы узнать о судьбе отца и мужа. Дурные предчувствия не покидали ее: неужели сёгун захватил замок? Что стало с отцом и Моронобу?

Возвращения самурая ждали пять дней, покуда не поняли: он не вернется.

Двое оставшихся воинов охотились в горах, но из-за сильных холодов и обилия снегов добыча была скудной.

Юми постоянно недоедала, стараясь кормить Хитоми как можно лучше. Но и этих усилий не хватало. Недостаток пищи тотчас же сказался на молоке. Его стало мало, а подраставший Годай неумолимо требовал еды.

Хитоми не знала, что делать.

Однажды, когда холод стал совершенно невыносимым, а добытый горный тощий козел был съеден до последней косточки, мужчины, облачившись в шкуры, направились на охоту.

Воробей, прибившийся к Хитоми еще летом, вел себя беспокойно. Он летал по хижине из угла в угол, без умолку чирикая, словно пытался что-то сказать. Наконец он устал и сел на краешек люльки, где спал Годай.

– Я понимаю, ты голоден, – сказала Хитоми, – но мне совершено нечем тебя покормить. – Она заплакала от собственного бессилия. – Неужели нам не удастся пережить эту зиму? Неужели мы умрем от голода?

В хижину вошла Юми с вязанкой хвороста, ее хаори и волосы побелели от снега.

– На моей памяти такой суровой зимы не было лет двадцать, а может, и того больше… – сказала она. – Снегу чуть ли не по пояс намело… Ох, жди в горах обвалов…

Хитоми вздрогнула.

– Помоги нам, Окунинуси![48] – взмолилась она.

– Хвороста осталось немного, не хочу пугать вас, госпожа, но придется спускаться в долину.

Хитоми задумалась, посмотрела на сына, мирно посапывающего в люльке, и на голодного воробья, который коготками вцепился в край жаровни.

– Другого выхода нет. Может, тебе удастся принести немного риса и бобов? – Она открыла сундук, где хранились ее кимоно и четыре мешочка, полные серебряных рё. Хитоми достала две монетки. – Вот, возьми, думаю, нынче никто не продаст рис дешево.

Юми взяла монетки и поклонилась:

– Не волнуйтесь, госпожа. Я вернусь еще засветло.

Хитоми достала из сундука два кимоно на толстой подкладке.

– Надень их, Юми.

Служанка смутилась и упала на колени.

– Ах, госпожа, вы так великодушны, прямо как ваша матушка!

Приближался час Обезьяны. Солнце постепенно скрывалось за горами, окрашивая снег в бледно-розовый цвет. Хитоми держала на руках сына, закутанного в меховое одеяльце, пытаясь согреть того своим телом. Хижина остывала, женщина чувствовала, как холод просачивается сквозь дверь, окна, затянутые промасленной рисовой бумагой, и крышу…

Молодая мать, замерзая, пребывала в забытьи, несмотря на теплое зимнее кимоно.

Неожиданно земля содрогнулась –