Год моего рабства - Лика Семенова

Сейчас Пальмира все усугубила, невольно заронила очередную глупую надежду. Надежду на то, что это чудовище появится очень нескоро. Я уцепилась за эту мысль не столько рассудком, сколько подсознанием. Я уже ждала отсрочки. Проклинала ее, но ждала, вопреки собственному решению и здравому смыслу.

Но сама Пальмира… Я прекрасно заметила, какой странной она стала, едва зашел разговор об этом чудовище. Она явно врала, недоговаривала. Но какая ей польза от моей сговорчивости? Надеется выслужиться? Как Финея? Куда больше? Пальмира не рабыня. И при чем здесь лигур, если Пальмире покровительствует Элар? Я сама видела, как она ему руки целовала. В голову лезло только самое глупое обоснование — предположение, что имперка попросту влюблена. Иначе к чему ей визиты Кондора?

Я уже привычно рассматривала скрученную на ее затылке тугую шишку. Что Пальмира задумала? На нее было плевать, но я не хотела, чтобы она решала свои делишки за мой счет, пытаясь манипулировать. Чего же ей нужно? К чему она склоняет? Я почти физически ощущала ее шкурный интерес. Хотелось тряхнуть ее за эту уродливую коричневую кофту, приложить затылком о стену. Мы одного роста — сил бы хватило. Но что потом? Глупость, лучше не станет… Но я проникалась к ней уже не неприязнью — какой-то странной необъяснимой ненавистью.

Наконец, показались стеклянные двери оранжереи, и от сердца отлегло, когда я увидела зеленую мантию господина Керра. Теперь было странно обнаружить, что оранжерея — это всего лишь оранжерея, ничего больше. Пальмира передала меня в распоряжение смотрителя и ушла.

Конечно, я не спрашивала, почему за садом смотрят из рук вон плохо. Просто делала то, о чем меня просили. Говорила лишь то, о чем спрашивали. Копошилась в земле, обрезала ветви, и через какое-то время поймала себя на блаженной мысли, что мне стало спокойно. Сад творил чудеса. Я не думала ни о чем, кроме своей работы, не переживала ни о чем, кроме чахлых молодых побегов и зараженной коры. Сейчас это ощущение казалось необычным.

Стеклянный купол, залитый солнечным светом, сначала поблек, потом посерел. А сейчас бликовал перевернутыми отражениями сада. Птицы улеглись спать, и теперь остался лишь плеск фонтанов Спокойный, умиротворяющий. Я залезла в самую гущу кустов форсийских роз, тех самых, нестерпимо-алых и формировала варварски обрезанную крону. Цветы для отвратительных имперских развлечений срезались, как попало. Лишь выбиралась нужная длина стебля, а на сам куст внимания не обращали. Со временем цветов становилось мало, и их бутоны оставляли желать лучшего. Пусть эти цветы выращивают для ужасных целей, но чем виноваты сами цветы?

Я не услышала, как подошел господин Керр, лишь вздрогнула, обернувшись на голос.

— На сегодня достаточно. Ты можешь идти.

Я указала на куст, трогая ветви:

— Еще немного нужно здесь и здесь. Это не долго.

— Тебе приказано идти.

Внутри будто что-то ухнуло. Этот тон, эти слова. Внутри истерично заметалась паника. Это было предчувствие, которое колкой волной прокатилось по спине.

Я отложила на землю резак, вышла на дорожку. В отдалении уже стоял один из вальдорцев. Я не различала их — эти рабы были для меня на одно лицо. Оставалось лишь следовать за ним, не задавая лишних вопросов. Коридоры, лестницы, повороты. Одинаковые, как и всегда. Но когда я вошла в пустую приемную сепары, все стало понятно. Гадина Пальмира снова соврала. Но мои слова, кажется, все же передала… Быстрее, чем я надеялась.

Глава 36

Я помедлила, стоя в пустой приемной перед открытым проемом двери — унимала дрожь в руках. Вот и все. Покончить единым разом. Я этого хотела. Я просила об этом. Я сделаю все, что потребует это чудовище. Все, лишь бы получить какую-то определенность. Я зажмурилась, вытерла о платье взмокшие ладони и вошла. Но остолбенела через несколько шагов.

Я задержала дыхание, не понимая, что чувствую. Смертельное разочарование, перемешанное с небывалым облегчением, которое мурашками прошибло от макушки до пят. Казалось, еще пара мгновений — и подкосятся ноги.

Это был не лигур.

Не лигур…

Грейн сидел в мягком кресле, вытянув ноги в широких шелковых штанах. Светлые волосы волнами падали на гладкую белую грудь. Золотились в приглушенном свете лаанских светильников. В этот раз не пахло дарной. И было одуряюще тихо. Настолько, что я слышала биение собственного сердца, свое шумное дыхание. Я прислонилась к тонкой ребристой колонне, чтобы удержать равновесие. Прикрыла глаза, нервно сглатывая. Не думала, что снова увижу его. Тем более, так… Тем более, сейчас.

Грейн повернул голову. Долго смотрел на меня, наконец, небрежно махнул рукой:

— Подойди.

Я не шелохнулась, ноги не слушались. Столько сил ушло на то, чтобы собраться, смириться. Теперь я чувствовала себя пустой и размякшей, как отцветший кокон амолы. Зачем он пришел? Впрочем, я все понимала — парящее ложе за его спиной не позволяло ошибиться. Значит, Грейн купил меня. Купил, как покупают шлюху в борделе. Все, как обещала эта сука. И он волен сделать со мной все, что пожелает. И я не имею права возразить. Шлюхам не положено возражать.

Но я не боялась его. Сейчас не боялась. И это чувство было одуряюще странным. И то, что меня не подготовили, как в прошлый раз, не вымазали краской, позволяло мне чувствовать себя самой собой, такой, какая есть. Мне нечего было изображать. Да и перед ним это не имело смысла — Грейн знал меня. Уже все было. Но… Я нервно вздохнула: знала ли я его? Я знала сына управляющего, красивого улыбчивого парня. Но сейчас передо мной сидел высокородный, который меня купил. Купил рабыню. Вещь. Это совсем другой человек.

— Подойди, Мирая. Ты оглохла?

Я с трудом оторвалась от колонны, и, не чувствуя ног, ступила на густой аассинский ковер. Я остановилась в отдалении, не понимая, смотреть на Грейна или отвести глаза?

Он поднялся, и сердце сжалось. Какой же я была наивной дурой! Как не разглядела? Если бы я знала с самого начала, я бы с ним даже не заговаривала. От воспоминаний о том, что я мечтала даже о замужестве, меня пробрал озноб стыда. Какое счастье, что я ни с кем не делилась этой мыслью! Кто я — и кто он… Я