Птицы молчат по весне - Ксения Шелкова

Следователь слушал и записывал, брезгливо выпятив нижнюю губу; когда же она остановилась передохнуть, он спросил:

— Так ежели вы, сударыня, утверждаете, что предложения руки и сердца ждали, а барон вам сообщил что женат — будете отпираться, что из ревности его сиятельство зарезать хотели? Да ведь вот, я это самое с ваших же слов и записал! — Он вслух перечёл ей записанное. — И вы насилие всё поминаете — так что же, насилия так-таки не вышло, получается? — И здесь следователь отпустил несколько гнусных, циничных умозаключений; даже находясь в самом отчаянном положении графиня Левашёва и помыслить не могла, что когда-нибудь услышит о себе подобные вещи.

Анна молчала, будучи не в силах более ничего сказать. Она была совершенно раздавлена, уничтожена; сейчас ей уже не хотелось бороться и что-либо утверждать. Она желала только одного: чтобы её отвели обратно в камеру и оставили в покое!

— Так-с, сударыня. Должен я ещё спросить, как давно вы в Колтовской проживаете, где живали прежде, и насчёт родственников ваших. Имеете батюшку и матушку?

— Есть отец и сестра, но они далеко, в Петергофском уезде. Здесь, в Петербурге, я одна.

— Это как же вас, молодую девицу, батюшка ваш одну в город отпустил? — насмешливо полюбопытствовал следователь.

Арестантка в ответ устало пожала плечами — ей уже было всё равно. К чему оправдываться? Любые объяснения с её стороны вызовут новый град насмешек и издевательств.

— Хорошо-с, допустим. Тогда найдётся ли в Петербурге какой-нибудь уважаемый человек, с именем-с, который вас коротко знает и подтвердит, что вы, сударыня, не являетесь, так сказать… Хм-м… Воздержусь от уточнений. Потому — барон фон Ферзен и управляющий ресторана этого утверждать не могут.

— Найдётся! — выпалила Анна. — Князь…

Она едва не назвала имя Вацлава Брониславовича; но язык присох у неё к зубам при воспоминании о ночи в его квартире, их страстных объятиях на диване в гостиной… Что, если Полоцкий, подобно следователю, решит, что она с бароном фон Ферзеном… Нет! Лучше обвинение в убийстве, да что угодно — только не быть опозоренной в его глазах!

— И что же-с? — с большой любознательностью спрашивал собеседник. — Какой же это князь?

— Ничего: я оговорилась! — Она с вызовом взглянула на него. — Я никого здесь не знаю, кроме моей хозяйки, её прислуги и племянницы.

— Но тогда-с…

Следователя прервали: появился письмоводитель и сообщил, что некая особа явилась, чтобы безотлагательно побеседовать по делу об арестантке Калинкиной. Был вызван знакомый Анне солдат, дабы проводить её обратно в камеру — но настоящий сюрприз ожидал в коридоре. Едва покинув следственное помещение, Анна увидела Аграфену Павловну Лялину, собственной персоной.

***

Спустя два часа Лялина подписала поручительство и ей разрешили забрать Анну, которую она представила, как свою племянницу. Ранее Аграфена Павловна по секрету объяснила следователю, что «бедная девочка» немного не в себе и нуждается в присмотре и лечении. Барон фон Ферзен, рана которого ничуть не представляла опасности для жизни, уже выздоравливал. Во имя человеколюбия он посоветовал Аграфене Павловне взять несчастное дитя обратно, к себе в дом. Конечно же, госпожа Лялина, страшно беспокоилась о бедняжечке Анне и готова была тотчас поручиться за неё — но девочку так быстро увели в часть. И прочая, прочая… При этом несколько ассигнаций было завёрнуто в душистый платок, которым Лялина вытирала скупые, трогательные слёзы и, разумеется, по чистой рассеянности оставила на столе следователя.

За Анной пришёл тот самый дежурный. Не скрывая удовольствия, он широко улыбнулся и шепнул: «Ну, барышня, на выход: забирает тебя родня!»

Она поспешно накинула пелерину и спрятала кошку Альку за пазуху, велев сидеть тихо и не высовываться. Ужасно хотелось подать какой-нибудь знак Клаше, хоть как-то отблагодарить её, но ничего подходящего под рукою не было. Анна в раздумье пошарила в ридикюле, затем извлекла из потайного кармашка оставшиеся деньги.

Дежурный ожидал в коридоре, покуда она собиралась. Анна поманила его:

— А вы могли бы Клаше кое-что передать?

Тот с готовностью закивал.

— Только непременно передайте, очень вас прошу. Она была так добра ко мне!

— Уж это завсегда так, Клашенька-душа, она такая… — мечтательно согласился солдат. Взор его на миг заволокло нежностью; Анна сообразила, что этот парень, похоже, влюблён в белолицую модистку. Что же, тем лучше: можно рассчитывать, что он не присвоит деньги себе.

Она протянула ему серебряный рубль.

— Вот, передайте Клаше; скажите, пусть будет мужественна. Я очень ей признательна.

***

В сумерках Лялина и Анна уселись в извозчичью пролётку и покатили, как сухо обронила Аграфена Павловна, на новое место жительства. Стоило Анне выйти за порог полицейской части, где она провела более суток — у неё даже голова закружилась от свежего воздуха и пьянящего чувства свободы. Как же там душно и страшно — в этих камерах! Промозглый петербургский ветер показался ей живительно-ласковым, так что Анна приостановилась, прикрыв глаза, жадно и глубоко дыша.

— Что, несладко было? — холодно спросила Аграфена Павловна. — Кабы не я, сидеть бы вам, душенька, не пересидеть: сперва в части, потом в тюрьме. А потом с этапом в Сибирь бы отправились! Так что помните, кому обязаны!

Анна даже споткнулась от изумления.

— Вам ли об этом говорить, сударыня?! Ведь я из-за вас очутилась за решёткой! Вы подталкивали меня к барону в качестве… Да уж вы знаете, в каком качестве! И вам не совестно попрекать меня своими благодеяниями?!

На лице Лялиной не отразилось ни малейшей эмоции.

— Мы потом поговорим об этом — а теперь лучше бы вам молчать. Вы привлекаете ненужное внимание.

— А я вообще не желаю иметь с вами ничего общего! — бросила Анна. — К вам в дом я не вернусь и советую забыть о нашем знакомстве!

Она развернулась и пошла прочь по улице, без всякой, впрочем, цели, только лишь стремясь избавиться от общества этой женщины.

Однако Лялина в один миг нагнала её и с неожиданной силой вцепилась в локоть.

— Послушайте, душенька, мы, разумеется, можем прекратить общение раз и навсегда. И тогда — извольте отправляться обратно в тюрьму! Ибо в этом случае я пойду и скажу, что отказываюсь от поручительства ввиду вашего плохого поведения и нежелания исправляться! Вы этого хотите?

Ноги графини Левашёвой прилипли к тротуару.

— Но… Как же это?.. Меня отпустили!

— Отпустили! Однако запомните: отныне ваше свободное существование зависит от меня, милая