Попаданка для конунга - Хелен Гуда

Сон не шел. Я ворочалась, пока, наконец, за дверью не послышались мягкие шаги и приглушенный женский смех. Дверь открылась, и в комнату вошли Хельга, а с ней Герда.

Удивительно, но Герда была совсем не похожа на брата, не только внешностью, что объяснимо, но и нравом. Где у него была суровая сдержанность, у нее светилась живая, любопытная доброта. Ее темные волосы были заплетены в сложную, но не вычурную косу, а глаза, темные и пронзительные, смотрели тепло и открыто.

— Ой, проснулась уже! — воскликнула Герда, неся в руках аккуратный сверток ткани и деревянный поднос с едой. Хельга, молчаливая и степенная, последовала за ней, держа кувшин с водой и полотенце.

— Конунг велел тебя подкрепить и одеть, — улыбнулась Герда, ставя поднос на низкий столик у кровати. На нем дымилась каша с медом, лежал ломоть темного хлеба и кусок сыра. Простая, но сытная еда, от запаха которой у меня неожиданно заурчало в животе.

Пока я съедала завтрак, заставляя себя не торопиться, Герда развернула сверток. Там было платье из мягкой шерсти темно-зеленого цвета, более простое, чем мое праздничное, но добротное и теплое.

— Давай помогу, — предложила Герда, когда я закончила есть. Ее движения были уверенными и бережными. Она помогла мне снять измятую сорочку и надеть новое платье. Пальцы ее, застегивая завязки на спине, вдруг остановились.

— Гертруда, да ты как тростинка стала, — прошептала она с неподдельной тревогой. — Ребра прощупываются. За несколько-то дней… — Она не договорила, но в ее голосе я услышала то же сочувствие, что и в поступках брата, только выраженное иначе.

Когда дело дошло до волос, Герда усадила меня на табурет и принялась расчесывать мои спутанные косы деревянным гребнем. Это было простое, почти интимное действие, и под его успокаивающий ритм напряжение начало понемногу отступать.

— Хельга, — обратилась я к женщине, которая молча сидела на скамье. — Как… как обстановка в доме конунга? Все спокойно?

Хельга взглянула на меня, и в ее мудрых, чуть прищуренных глазах мелькнуло понимание. Она знала, о чем я спрашиваю на самом деле.

— Спокойно? — Она фыркнула, но беззлобно. — Да гостей наших, ярлов, отсюда палкой не выгонишь. Пора бы им давно по своим домам разъехаться, сроки все вышли. А они сидят, как птицы на жердочке, носы во все щели суют и ждут. Ждут, чем кончится дело с Эйриком.

— Больше свидетельств поступает? — спросила Герда, не останавливая расческу.

— Каждый день, — кивнула Хельга. — Приезжают гонцы, приходят селяне с окраин. Всякое говорят: и о неправедных поборах, и о землях, что он силой отбирал, и о людях, которые бесследно пропадали, посмев перечить. Гора растет. Тяжелая гора.

Я слушала, и сердце замирало то от надежды, то от нового страха. Каждая новая улика приближала расплату, но и делала месть сторонников Эйрика более вероятной.

— А что… что будет с его землями? — выдохнула я. — Если его признают виновным?

Хельга обменялась быстрым взглядом с Гердой.

— Конунг об этом думает, — сказала она осторожно. — Непростое это дело. Оставить земли без хозяина — значит поселить там новую смуту. Назначить кого-то из его родичей — рисковать, что яд его семьи прорастет снова. Говорят, конунг ищет человека верного, с железной рукой и чистой совестью, кто сможет навести там порядок и заслужить уважение людей. Пока что кандидатов не видно. Все либо слишком жадны до чужого, либо слишком слабы, чтобы удержать.

Герда закончила заплетать мои волосы в одну плотную и аккуратную косу и положила ее мне на плечо.

— Готово. Теперь ты хоть немного похожа на дочь ярла, а не на затравленного лисенка, — улыбнулась она, но в ее глазах оставалась тревога. — Не выходи пока из покоев без сопровождения, Гертруда. В большом зале сейчас… нездоровая атмосфера. Все смотрят друг на друга с подозрением, гадая, кто друг, а кто скрытый сторонник Эйрика.

Они собрали посуду и вышли, оставив меня одну, но уже не в тягостном одиночестве отчаяния, а в тревожном ожидании. Я была одета, накормлена, защищена. Но главная буря была еще впереди.

Прошел день. Тягучий, бесконечный. После ухода Хельги и Герды я не знала, чем себя занять. Пыталась вышивать — нитка путалась, а игла колола пальцы. Я ходила по комнате от стены к стене, как зверь в клетке. Ожидание и безделье разъедали душу хуже любой усталости.

Каждый шорох за дверью заставлял сердце биться чаще — то ли в страхе, то ли в напрасной надежде. Но это были лишь служанки с дровами для очага или с кувшинами воды.

Ближе к вечеру, когда длинные тени уже начали ползти по полу, дверь, наконец, открыл он.

Харальд вошел без стука. Тихо, но с той естественной властностью, которая, казалось, заполняла собой любое пространство. На нем был простая темная рубаха без украшений. Позади него я смутно увидела фигуру Ульфа, замершего в коридоре. Охрана. Всегда охрана.

— Гертруда, — кивнул он, его взгляд быстро скользнул по мне, оценивая. — Ты выглядишь… лучше.

«Лучше, чем затравленный лисенок», — промелькнуло у меня в голове. Я встала, чувствуя, как подступает давно копившееся раздражение от этой вынужденной праздности.

— Конунг, благодарю вас за заботу, но я не могу больше сидеть здесь в четырех стенах. Я сойду с ума. Дайте мне какое-нибудь дело. Пусть маленькое.

Он смотрел на меня, не меняя выражения. Его лицо снова было тем самым «каменным» щитом.

— Нет, — сказал он коротко и безапелляционно.

— Почему? — вырвалось у меня, и в голосе зазвучали нотки того самого отчаяния, которого я так боялась. — Я не хрупкий сосуд, который разобьется от дуновения ветра. Я способна на большее, чем просто быть «ценным свидетелем» в заточении.

— Именно потому, что ты ценный свидетель, — его голос оставался ровным, но в нем появилась стальная твердость. — Каждое твое появление на людях — это риск. Каждое твое слово, брошенное не в ту сторону, может быть истолковано превратно. Ты — живое доказательство против одного из самых могущественных ярлов. Пока суд не завершен, твое место здесь, в безопасности.

— А после суда? — горячо возразила я. — Вы отправите меня обратно к отцу, как испуганного ребенка, которого нужно спрятать? Я не ребенок, Харальд!

Имя вырвалось само собой, без титула. Он слегка вздрогнул, как от легкого удара, но не поправил меня.

— После суда, — медленно проговорил он, — будет видно. Но сейчас… сейчас ты останешься здесь.

Отчаяние сменилось холодной, ясной обидой. Я отвернулась, глядя