Мой вызов. Осколки нас - Ронни Траумер

Устроив сына поудобнее, спускаюсь с последней ступеньки и приближаюсь к гостям. Женщина выглядит недовольной, а мужик только удивлённым.

— Меня зовут Давид, — протягиваю руку тёще, решив, что нужно начать с неё, и, вообще, взять всё в свои руки, раз Аля и двух слов связать не может. — А это Даниил Давидович, — добавляю, приподнимая сына.

— Наталия Михайловна, — отвечает мать Али и слабо жмёт мне руку.

— Алексей Борисович, — мужчина бодрее и спокойнее, чем женская половина.

— Алёна, я требую объяснений! — строгим тоном обращается Наталия к дочери.

Глава 22. Новые обстоятельства

Аля

От маминого тона у меня ноги подкосились, резко почувствовала себя той семилетней девочкой, которая пошла гулять в новом платье, а пришла домой в порванном и грязном.

Рот открывается, но из него ничего внятного не выходит, кроме каких-то звуков. Данька и то понятнее кряхтит, чем я на данный момент.

— Позвольте мне, Аля волнуется, — приходит на помощь Давид. — Мы поженились, и у нас ребёнок, а у вас внук, — в лоб бросает, без какой-либо подготовки, и я, и мама отшатываемся.

Ну что за человек? Но, может, так даже лучше, я бы мямлила полчаса и ещё час ходила вокруг до около.

— Алёна, что говорит этот человек? — спрашивает мама, косясь на Давида.

— Правду, — отвечаю так хрипло, что сама себя едва слышу.

— Алёна!.. — начала было мама, и явно не похвалить хотела, но её перебивает папа.

— Мне бы присесть, — только он это говорит, как мама переключается моментально.

— Пройдёмте на кухню, кофе выпьем, — вставляет Давид.

Через две минуты все сидим за столом в максимально напряжённой тишине. Мама буравит взглядом то меня, то Давида, папа с серьёзным видом попивает кофе, и только мои муж с сыном расслаблены.

— Алёна, ты родила ребёнка? — задаёт вопрос тем тоном, который в детстве не позволял мне врать.

Хватит, Аля! Тебе двадцать два года уже, ты жена и сама мать, бери себя в руки и будь мужиком.

— Да, мама, я родила вам внука, — специально так говорю, чтобы наверняка смягчить её отношение. — Больше года назад я познакомилась с Давидом…

Утаивать нашу историю нет смысла, и я бы не смогла столько врать им в лицо. Получилось в прошлом году, когда родители приехали в Москву, папа проходил обследование. Я тогда была на четвёртом месяце беременности, и мне удалось скрыть небольшой на тот момент живот широкой одеждой. Сказала, что приехала специально, чтобы с ними увидеться, они вопросов не задавали, все их мысли были о здоровье папы. Но сейчас я считаю, что можно рассказать им всё, опустив лишь часть про мои дни в плену у Воронцовых, заменив их простыми угрозами, и нашу новую встречу с Давидом, не рассказывая, как он угрожал, что убьёт, ну и скрыла некоторые детали нашего знакомства. На вопрос, почему я не обратилась к ним, а поехала к Марине, я сказала, как есть — боялась, что не поймут и не примут.

— Ты что такое говоришь? — восклицает мама. — Мы твои родители, как мы можем тебя не принять?!

— Алёна, мы разве позволили тебе хоть раз усомниться в нашей любви к тебе с сестрой? — впервые за сегодня вставляет папа.

— Нет, — виновато опускаю голову. — Но ты всегда твердил, что дети не должны рождаться вне брака, — добавляю, напоминая ему его же слова.

— Ну говорил, и что? Приехала бы домой, рассказала всё, как есть, и не надо было бы жить у чужих людей, — папа говорит это спокойно, но мне вдруг становится стыдно.

— Я не хотела ухудшить твоё состояние, — признаюсь и в этом.

— Дочь, была бы ты младше, в угол бы тебя поставил, — вздыхает, мотнув головой.

— Ну надо же додуматься, прийти к Марине, а не к родным родителям, — причитает мама.

— Главное, что сейчас всё хорошо, — вклинивается в разговор Давид, и на него переключаются три пары глаз. — Извините, что влез, но кто-то жуёт мою футболку, — кивает на сына в его руках.

— Господи, — бью себя по лбу, вскочив с места, забираю сына и сажусь в кресло, которое Давид притащил из гостиной специально для того, чтобы я могла покормить сына, не отходя от кассы. — Мама совсем забылась, прости, — шепчу сыну и даю ему грудь.

— Так значит, в тюрьме сидел? — обращается к Давиду папа.

— Его подставили, — тут же вставляю я.

— Спасибо, дорогая, но я сам, — усмехается моему порыву защитить его. — Да, отсидел год от звонка и до звонка, — кивает и принимается уплетать блины. — Угощайтесь, — приглашает присоединиться и моих родителей.

— Тот парень сильно пострадал? — продолжает отец свой допрос.

— Ещё нет, — ляпнул мой муж, за что получил от меня многозначительный взгляд. — Кхм, так, челюсть сломал и пару синяков ему оставил на память.

— Ясно, — кивает папа.

— А что бы сделали вы, если вашу жену на ваших же глазах лапал бы какой-то мудак? — задаёт вопрос Давид, смотря на моего отца с вызовом.

Минуту они смотрят друг на друга, мама бросает на меня вопросительный взгляд, как бы говоря: «Что он делает?». Мне бы и самой хотелось знать, какого чёрта он такое спрашивает.

— Сломал бы ему руки, — отвечает папа, чем удивляет меня, он всегда был пацифистом.

— Ну вот, вы не думайте, я не оправдываюсь, но у того урода на меня зуб, и при помощи отцовских денег они упекли меня в тюрягу, — проговаривает, а я внимательно смотрю на реакцию своих родителей.

— А свадьба? Как без свадьбы? Что скажут родственники? — влезает мама, сменив тему и заставляя меня закатить глаза.

Вечная проблема «что скажут люди», и моя мама этим тоже болеет. Мы жили в маленьком городе, где каждый знает друг друга. Было невозможно что-либо скрыть, любое событие, будь то значительное или нет, всё обсуждалось уже на второй день. Хороший пример — история Кати, которую Денис оставил беременной на выпускном и бросил, уехав с родителями в столицу насовсем. Не было человека, который бы не знал, что Егорка не сын Гриши. В общем, кашлянул у себя во дворе, а к вечеру весь город будет говорить, что у тебя какая-то страшная болезнь и ты умрёшь.

— Мама, мне всё равно, что скажут родственники, — совершенно спокойно проговариваю. — Да и какие? Тётя Таня, которая всю жизнь упрекала тебя, что ты никудышная хозяйка? Или баба Вера, твердящая, что лучше бы папа на её дочери женился? — добавляю и вижу, как мама меняется в лице. — Прости, — поджимаю губы.

Знаю, что ей неприятно, а я ещё и