Победитель, или В плену любви - Элизабет Чедвик (Англия)

Усилием воли заставляя себя дышать глубже и размереннее, он провел ладонями по своду. Подвал винной лавки, а не тюрьма. И люк не закрыт. Западня не захлопнулась. Ничего не удерживает, разве что нежелание встречаться с гостем Сары.

Александр пробрался к лестнице, нащупал нижнюю перекладину и осторожно встал на нее. Сверху не доносилось ни голоса, ни звука шагов. Он поднялся к люку и толкнул его ладонью. Крышка не шелохнулась: секундная паника вновь нахлынула — капкан, тюрьма, и брат Алкмунд выползает из мрака и вот-вот схватит…

Сцепив зубы, Александр приложился всем предплечьем и поднажал что было силы. Крышка поддалась, да что поддалась — распахнулась и с размаху хрястнула о пол. Звук был такой, что мог перебудить всех в доме.

Александр, ощущая, как прилипла рубашка к потной спине, быстро выбрался из подвала.

Тихо; он быстро прошел в центральный зал. В свете ночной свечи, горящей на железном подсвечнике, он разглядел пожилую служанку Сары. Та приподнялась на ложе, устланном соломой, и молча уставилась на него. Александр двинулся к внутренней лесенке, ведущей к входной двери; служанка с неодобрением покачала головой, но не произнесла ни слова.

С некоторым смущением, но с куда большим облегчением Александр спустился к двери и отодвинул засов. Выше, за дверью Сары, раздался голос мужчины, перебирающего бутылки с вином, и мурлыканье Сары, зовущей капитана вернуться в постель…

А снаружи шел прекрасный дождь, мягкий, как паутинка, и воздух переполняло дыхание весны.

Александр вдохнул полной грудью свободу — освобождение из мрачного подземелья… и, если по правде сказать, то и из спальни Сары. За последние пару часов он усвоил несколько уроков: относительно удовольствия и жажды, трезвости и самоконтроля. Александр немного постоял, подставляя лицо влажным поцелуям дождя, и зашагал по неосвещенным городским улицам. Все ворота уже, естественно, были заперты на ночь, но Александр знал, что пара монет гарантирует свободный проход через дальние ворота как раз к полю, где призывно мерцают костры лагеря турнирщиков.

Манди, завернутая в плащ, взяла поданную Эдмундом Одноглазым большую миску горячего мясного бульона и попыталась дать запасенную монету.

— Не надо, я не возьму, — отмахнулся Эдмунд. — Вы с отцом — постоянные клиенты и имеете право на блюдо, оставшееся свободным.

Манди одарила его слабой улыбкой и, вдыхая горячий пар, спросила:

— А можно, я здесь поем?

— Ну что за глупый вопрос! Да располагайтесь, подсаживайтесь к огоньку. — Он снял перевернутый табурет, поставил к столу и даже отряхнул широченной ладонью.

Манди села и начала маленькими глотками отхлебывать горячий бульон, согреваясь, потому что вечером стало намного прохладнее, и пошел густой мелкий дождь.

Эдмунд Одноглазый тем временем перемешал похлебку с мясом и ячменем и вернулся к разделке мяса для пирогов, которые он собирался испечь к завтраку. Он не сказал больше ни слова, но самого его надежного присутствия было для Манди достаточно, чтобы успокоиться в мире, который казался все более враждебным.

Она прихлебывала бульон и спрашивала себя, куда же идти, когда миска опустеет. Отец и Гризель напивались до бесчувствия в шатре, который был и ее домом. Харви занимался примерно тем же самым с одной из лагерных потаскух, а Александр был в городе с той бесстыдницей, которая утратила всякое приличие, зазывая его…

Гнев стал стремительно разгораться, едва Манди задумалась об этом. Александр тоже хорош! Так явно, так откровенно согласился, и все поняли, а мужчины еще смеялись и приветствовали — ну в точности как будто речь шла о породистом кобеле, рвущемся к течной суке. Лицо девушки даже порозовело, когда она припомнила некоторые подробности.

Эдмунд принялся счищать мелко накрошенное мясо и жир в миску, затем вытер руки чистым льняным лоскутом.

— Осмелюсь напомнить, что завтра у меня для вас будет припасен кусочек хлеба с корицей. Может, это чуть утешит…

Спазм сжал горло Манди. Сколько доброты и участия — а ведь у него самого полно забот! Нет, не все мужчины похотливые самцы и идиоты, сказала себе Манди и с дрожью в голосе поблагодарила Эдмунда. На какое-то мгновение она захотела рассказать все, довериться, но гордость заставила придержать язык. Да и не мог не знать Эдмунд о безнадежных попытках ее отца утопить в вине неизбывную черную горечь. Ломтик хлеба с корицей и бессловесная симпатия — вот и все, и в общем-то немало.

…А потом бульон в миске закончился, и не оставалось больше причины здесь засиживаться. Манди не сомневалась, что будет для Эдмунда желанной гостьей и может оставаться сколько угодно, но опять-таки гордость не позволяла находиться где-то вне дома без особой на то причины.

Она попыталась подняться, но Эдмунд положил громадную лапищу на девичье плечо.

— Я знаю почти все, что происходит в лагере, — сказал он с неподдельным состраданием. — И для вас всегда найдется место у моего очага, если с вашим собственным что-то будет не так.

На этот раз она не смогла выдавить ни одного слова благодарности и сбежала, чтобы скрыть в темноте рыдания.

Шатер Харви, мимо которого она проходила, был, как и предполагалось, темен, а изнутри доносилось то дурацкое женское хихиканье, то приглушенный рокот мужского голоса. Манди прикусила губу и поспешила дальше. Некое непривычное ощущение вызывал звук его голоса, легкое томление в самых интимных частях собственного тела — и желание узнать все, до конца, понять, что же это за удовольствие. Наверняка же это особо приятно, если люди идут на смертный грех… И женщины не предавались бы этому вновь и вновь, даже зная, что роды смертельно опасны…

По мере того как Манди подходила к своему шатру, шаги ее все замедлялись, и под конец она едва передвигала ноги. Живот сводило в позыве тошноты, девушка даже на мгновение дернулась броситься прочь, представив, что отец с этой Гризелью предаются постельным утехам. Но приглушенные звуки, доносящиеся сквозь полотно, однозначно свидетельствовали, что предаются там только сну.

Сжав губы, девушка откинула полог и вошла в шатер. Спиртное свалило отца прямо на полу, и он храпел в одежде, испачканной винными и жирными пятнами, засыпанной крошками. Серебристая от седины щетина искажала линию челюсти и подбородка, а некогда тугая загорелая кожа стала дряблой и отдавала нездоровой желтизной.

— О, папа, — прошептала Манди убитым от горя голосом и встала на колени возле него.

Гризель рядом не было, но милосердие небес длилось недолго. Спустя мгновение Манди поняла, что кто-то осторожно возится на отцовской половине шатра, за опущенной занавеской.

Вскочив, Манди подошла поближе и прислушалась. Позвякивание металла, мелкое частое дыхание, перемежаемое злорадным шепотком…

Волосы на затылке Манди зашевелились. Сжав занавеску в кулаке, девушка резко отдернула.

Гризель уставилась вовнутрь разграбленного сундучка. Лучшее шелковое платье Клеменс лежало поверх неряшливой кучи вытащенных из сундучка вещей, плоское, как засушенный цветок. О, это было маленькой — или последней радостью жизни Манди: вынуть платье из сундучка, подхватить на руки, зарыться лицом в прохладную мерцающую ткань и вспоминать мать живой… Теперь ее священная реликвия была осквернена; и Гризель жадно перебирала другие вещички в сундуке — изящный гребень, очеломник тончайшего шелка, принесенные Клеменс из другой жизни, из графского дома; тонкий ремешок с серебряными подвесками. На руке Гризель уже красовался серебряный браслет ирландской работы — одно из любимых украшений Клеменс, а вокруг ее шеи — ожерелье из бусинок янтаря и граната, которое Арнауд подарил любимой жене всего три года назад, на двенадцатилетие супружества.