Работа над ошибками - Ульяна Гринь

И Валя выплыла из комнаты.

Да, мама любила принимать ванну по утрам… Любит? Я запуталась. Какой сейчас год? Это всё вообще реально? Или я сплю? Сон… Как узнать, сон это или нет?

Я поднялась, чуть покачнувшись, и решительно ущипнула себя за мякоть руки. Той мякоти там всего ничего… Худышка! Ох, больно! Значит, не сон. Перевела взгляд на запястье левой руки и вспомнила. Янтарный браслет, фамильная ценность от бабушки-ведуньи. Баба Мара велела подумать про момент, с которого мне нужно изменить свою жизнь.

А я не поверила.

В шкафу должно быть большое зеркало на всю створку. Мама специально просила такой шкаф для меня — с зеркалом. Я осторожно открыла шкаф, заглянула в него. Аккуратно сложенные стопочки маек, брюк, юбочек… Колготки, господи, кошмар, я такое носила? Свитера, свитерочки, а вот этот я помню! Мой любимый!

Глянула в окно — лето! Форточка открыта, свежий воздух — ой какой свежий! И шум проспекта — знакомый и привычный… Так, надо одеваться и выходить из комнаты. Даже если мне очень страшно и волнительно, надо посмотреть на маму и папу! И узнать, какой год на дворе!

Вышла. Вообще шикарно вышла, если честно. Забыла, что у нас в коридоре стояла тогда тумбочка с ногами-раскоряками, и влепилась в неё с размаху ногой в тапочке!

— Уй-й! — взвыла и тут же услышала:

— Ляля, ну в кого ты такая неуклюжая уродилась? Сломаешь же в конце концов хорошую вещь!

— Нина, прекрати третировать ребёнка! Дочка, не ушиблась?

На душе стало вдруг так радостно и так светло, что я выпорхнула, как птичка, в зал и сказала звонко:

— Мама, папа, доброе утро!

— Доброе, — буркнул папа. — На вопросы надо отвечать.

— Я не ушиблась, спасибо, папочка! — и чмокнула его в облысевшую макушку. Папа довольно надулся, но спрятался за утренней газетой. Зато мама вступила в беседу:

— Ляля, что ты надела? Ты с ума сошла?

— А что? — я оглядела свои джинсы и тот самый свитерок, связанный Валей из журнала Бурда — с тремя скотч-терьерами.

— Ты же на урок идёшь! Быстро переодевайся в школьную форму!

— Мам, ну пожалуйста! — по привычке протянула я. — Это же не школа, а частная преподаватель, можно, я так пойду?

— Нет, Ляля, не спорь.

Мама сделала строгое лицо и даже голос повысила. Я вспомнила, что пререкаться с ней никогда не было толку. Поэтому вздохнула и пошла обратно в комнату. Школьная форма висела на плечиках в шкафу. Я стащила с себя любимую одежду и натянула коричневое шерстяное платье. Оно всегда кололось, и я поёжилась. Расправила воротничок с пришитыми кружевами. Одёрнула манжеты. Валя всегда пришивала воротничок два раза в неделю: в среду и в воскресенье. И передник гладила тогда же. А сегодня у нас что?

Глянула на календарь, который стоял на секретере рядом с подставкой для учебника. Суббота. 14 мая. Год тысяча девятьсот восемьдесят восьмой. С ума сойти! Мне двенадцать лет…

Что же я должна изменить?

Может, чёртову скрипку?

Я обернулась к инструменту. Трёхчетвертушка моя… Сколько же я её мучила в детстве! А до целой скрипки так и не доросла. Азалия Эдуардовна умерла, некому стало меня учить. Или мучить. Мне было скучно играть на скрипке. Так скучно, что хоть рыдай от тоски! Но мама непременно желала, чтобы я пошла по её стопам и поступила в консерваторию… Сама обожала свой рояль и играла на нём каждый день, а мне выпала карта скрипки.

А если всё из-за этого?

Если бы я не бросила заниматься скрипкой, может, стала бы известным музыкантом? Блистала бы на сценах Парижа и Милана…

Что ж, если так, если баба Мара мне дала шанс со своим браслетом изменить своё будущее — я выдержу скрипку. Как бы мне ни было скучно.

Завязав на спине пояс передника, я решительно вышла в гостиную и предстала перед мамой с футляром от скрипки в руках.

— Ну вот, так лучше?

— Лучше, Ляля. Только сегодня у тебя с головой совсем не всё в порядке, — поджала губы мама. — Ты косы заплетать собираешь? Будь добра, успокой меня. Ты же не хотела пойти на урок к Азалии Эдуардовне такой растрёпанной?

Косы… Чтоб их… Совсем забыла! Сколько лет уже ношу короткую стрижку, косы состригла в семнадцать, когда в институт поступила. Теперь чеши их заново, заплетай, банты вплетай, чтоб красиво и равномерно было…

— Валя, проследи, чтобы Ляля причесалась и позавтракала перед выходом, а я пойду приму ванну, — строго сказала мама и удалилась, поправляя бигуди на лоснящихся каштановых волосах.

— Садись, Алечка, покушай, — ласково отозвалась Валя и налила в мою любимую чашку слабенького чая. Я села со вздохом. Да, хорошо оказаться в детстве, но как же много в нём несправедливостей… Косы. Ненавижу косы! И скрипку.

Валя пристроилась позади меня с расчёской и принялась расчёсывать густые длинные волосы. Хорошая она всё-таки была, Валя, добрая. Сейчас и косы заплетёт, и банты красиво завяжет…

— В Карабахе всё ещё сложная ситуация, — пробормотал папа, перелистнув страницу газеты. — Никак не могут урегулировать… Нянчатся с ними, нянчатся. Кончать надо сюсюкать! Ввести войска и баста!

— Введут, — сказала я, отпивая чай. Есть не хотелось. — Всё равно там будет жарко ещё много лет.

— Алевтина, не вмешивайся во взрослые дела, — строго осадил меня папа. — Завтракай и на урок!

Я только плечами пожала. И правда, чего я выдаю ему события будущего? Всё равно ведь не поверит. А на урок опаздывать никак нельзя: Азалия Эдуардовна женщина слишком правильная и занудная. Пожалуется потом маме, а та меня будет пилить неделю!

— Хорошо, папочка, — ответила я, как покладистая дочь, и вскочила. Через пять минут, обувшись в лаковые чёрные туфельки без каблука, я вышла за дверь и спустилась по лестнице к двери.

Распахнула её — и мир открылся мне, полный света, солнечных лучей, зелени на деревьях, яркой травы на клумбах и местами ещё влажного от утреннего дождя асфальта. На карусели крутились двое мальчишек и девочка, ещё две девчонки в платьицах старательно рисовали мелом классики. Я вдохнула запах двора — почти забытый, я уж думала навсегда — и улыбнулась. Как же хорошо, господи!

Из-под дерева вскочила лежавшая там чёрная собака. Моя улыбка растянулась до ушей, и я присела на корточки, положив футляр