Проклятие Айсмора - Ольга Зима

не можешь не знать, каким чудовищем меня считают в этом городе! Да и сказано мною слишком много, чтобы ты не отвернулась в ужасе и отвращении. Я выложил тебе все-все, что не говорил никому: ни брату, ни отцу, ни самому себе. Мной детей пугают по ночам, от меня даже мразь заезжая сбегает в ужасе. О чем ты думаешь своей светлой головкой? Что ты высмотрела во мне? Как ты могла так плакать после рассказа о моей проклятой жизни?»

Бэрр выдохнул и открыл глаза. Луна скрылась за тучами, а из открытого окна потянуло ночной влагой.

Доверие невозможно, доверие осталось в дивном золотом городе, про который рассказывал дед… Оно сожжено давным-давно, вместе с Мэннией. Доверие было в его семье, от которой тоже ничего не осталось.

Надо уходить от этой спокойной нежности, от этой не его жизни. Подальше отсюда, поближе к собственным стенам.

А еще лучше, ухмыльнулся он, если Ингрид сама сейчас вспомнит, в каком городе живет и что болтают острые языки про Бэрра, помощника винира, да и про то, с какими женщинами он общается.

Да гори оно все ярким пламенем под подошвой кривоухого!

И Бэрр склонился к Ингрид.

Почему она его не оттолкнула? Он ждал этого, ждал и готов был уйти. Он должен уйти, должен! Он хотел уйти — и не мог этого сделать. А Ингрид… Слишком близка, слишком желанна. И она не отказала ему. Она дарила себя так же щедро и без оглядки, как до этого дарила свое внимание и сочувствие.

Он терял голову, он делал все неправильно, он не мог оторваться от нее, желал ее больше и больше с каждым прикосновением и поцелуем, он купался в ее любви и задыхался от нежности. Она трепетала в его объятиях, и привычные, умные, правильные мысли окончательно покинули голову, и связно соображать Бэрр начал очень и очень нескоро.

Потом она ласково гладила его по спине, и Бэрр, решив закрыть глаза ненадолго, опять не заметил, как успокоился и задремал, вместо того чтобы уйти, как собирался и был должен. Подгреб под себя это чудо глазастое, да так и заснул на ее груди, запутавшись рукой в тяжелом шелке волос. Ей наверняка было тяжело и неудобно, да и его щека кололась, но она не пыталась пошевелиться.

Свет… Дневной свет резал глаза, проникал сквозь сжатые веки. Безжалостный свет бил отовсюду, сжигая призраки ночи и возвращая двоих в привычный мир.

Долетавшие через приоткрытое окно плеск воды, скрип и удары тяжелой баржи, с трудом преодолевающей узкий канал, ругань грузчиков, низкий сигнал рога заставили Бэрра окончательно прийти в себя. Все кричало о том, что уже за полдень.

Он опоздал, он всюду опоздал!.. И на торговый причал, куда ему надлежало явиться с раннего утра, и в саму ратушу. Винир выходил из себя, когда его помощник опаздывал. А вышедший из себя винир не сулил ничего хорошего для Бэрра.

Его аж подбросило, и он едва расцепил руку, сжавшую прядь разметавшихся светлых волос. Быстро оделся, даже не ополоснувшись и торопясь уйти — руки пахли розами, и он вытер ладони о рубашку на груди.

Он и так уже изрядно задержался здесь. Буркнул обещание зайти, хоть и не собирался делать ничего подобного. Скривился от собственной лжи. Поймал грустную улыбку Ингрид, словно диковинную бабочку, что прилетает иногда из южных стран, и еле сдержал себя от неистового желания вернуться.

И теперь загонял себя, лишая дыхания. Шел и шел к ратуше все быстрее, не замечая ни острых взглядов горожан, ни рыбной вони, ни скользкости досок.

Ратуша, пронзающая серебрящееся небо острым блестящим шпилем, ждала его…

И винир, владелец города, тоже ждал.

Глава 3

Винир и его помощник, или Баллада о верной жене

Звезды на черном — проседь, ни огонька во мгле. Девушка гонит осень, девушка вся в весне. Осень — считать итоги, время алкать потерь, перешагнуть пороги, снова захлопнуть дверь.

Волны тревожат небо, с неба летит звезда, я не закинул невод — ты мне сказала «да». А по весне надежды, мерно мурлычет кот… Стоит сомкнуть мне вежды — кровью наполнен рот, биться опять невмочь… Хватит смотреть назад! Сделанное когда-то — пропуском прямо в ночь.

Ровно за миг до смерти бьется ночи хрусталь, вы мне совсем не верьте, мне вас уже не жаль. Ласка голодных пальцев — мой бесприютен бог, брежный оскал останцев — злобных зверей чертог…

За ночь сгорели звезды, за ночь моим зверям ты, дорогая, прочно выбрала егеря. Знаешь, себе прощенья я все равно не дам, но, к твоему смущенью, я упаду к ногам, я поцелую небо и обниму зарю, я вновь поверю в небыль и прошепчу: Люблю.

Бэрр откашлялся, прогнал все мысли о прошедшей ночи и осмотрел кабинет градоначальника так, словно видел его впервые. Дерево радовало взгляд, но… Без сомнения, винир имел неодолимую тягу ко всему золотому, позолоченному и попросту желтому, а его первому помощнику неожиданно показалось, что тяга эта нездоровая.

Предметом особой гордости главы города являлось приземистое мандариновое дерево, стоявшее у широкого окна. Кем-то когда-то подаренное главе города, оно будто сроднилось с ним по характеру и по замашкам: мандаринка ширилась и так же гневно топорщила листья, как его владелец — брови. Однажды Бэрр втихую сорвал один плод, очень надеясь, что винир их не пересчитывает, но испытал лишь разочарование. На вкус желтый шарик оказался горько-кислым и еще более неприятным, чем на вид.

Бэрр выслушивал речь винира, разглядывал злосчастное дерево и осознавал одну странность: мандаринка виновата лишь в том, что растет в ратуше, а вот он, оказывается, во всех несчастьях разом.

— Хотелось бы наконец услышать причину твоего необоснованного и безответственного опоздания! — громыхал винир. — У меня гость, важный гость, и ты должен был уже показывать ему город! Вместо того чтобы заниматься делами, мне пришлось с самого утра бросить все силы на твои розыски! Я отправил гонцов на пристань, на таможню, в отделение стражи, но так и не смог узнать, где пропадает первый помощник винира! Почему ни в одном из тех мест, где он обязан быть, его нет⁈ Почему, я спрашиваю⁈

Стены кабинета сотрясались от грузного голоса правителя Айсмора, дерево неодобрительно таращилось из горшка, Бэрр отвечать не торопился.

Наконец винир устал от собственной пылкой речи и смолк, переводя дух и вытирая вспотевший лоб. Взглянул укоризненно на того, кто являлся причиной его расстройства. Затем, показательно поднеся