Расплата - Джиллиан Элиза Уэст

Я пришла не для того, чтобы принести процветание этому королевству.

Я пришла, чтобы обратить его в пепел.

ГЛАВА 3

Ренвик

Это королевство больше не было прекрасным.

Лишь на краткий миг моего существования Инфернис расцвел, словно весна, наполнившись оттенками зеленого, белого и лилового. Запах смерти и тления сменился свежими ветрами и счастливыми вздохами. Души тоже расцвели, превращая Ратиру в настоящий город, о котором я всегда мечтал. Но теперь?

Инфернис был пуст, как гробница.

Я провел ладонью по гладкому белому камню трона передо мной, большим пальцем обводя резной цветок асфоделя. Всего неделю назад Оралия была в моих объятиях. Всего неделю назад я стоял здесь на коленях перед ней, мои руки скользили по ткани ее платья.

— У нас нет времени, — прошептала Оралия, проводя кончиками пальцев по моим волосам.

Я усмехнулся, прижавшись губами к внутренней стороне ее колена, глядя в ее темно-зеленые глаза. Ее волосы, подобные закатным волнам, рассыпались по щекам, а корона из обсидиана и звезд укрылась среди локонов. Наш внутренний круг только что удалился, а утром мы должны были отправиться в Эферу. Ужас уже пускал корни, предчувствие беды стучалось в дверь, и я видел его отражение в ее взгляде.

— Тогда я создам время, — пробормотал я, обхватив ее бедра и притянув к краю трона.

Ее колени раздвинулись, пропуская меня между ними, бледная кожа ее кремовых бедер была усеяна созвездиями веснушек. Я провел по ним кончиком пальца, улыбаясь, когда они загорелись под моим прикосновением, а дрожь пробежала по ее спине. Ее аромат стал глубже, обволакивая меня нотками шалфея и полевых цветов.

Оралия рассмеялась тихо, но пусто.

— Время неприкосновенно.

Так оно и было. С тех пор, как Великие Матери создали время, ни одна магия не могла изменить его. Ни один бог не обладал такой силой.

Она провела кончиками пальцев по линии моей скулы, словно я был дорог ей. Эта мысль пронзила меня острой болью. Грудь переполняли тепло, любовь и покой, но даже в этот миг им угрожала опасность. И все же я отказался бы от всего этого тепла, лишь бы она снова оказалась в безопасности моих объятий.

Я прижался губами к ее большому пальцу, погружаясь в ее прикосновение. Я не мог насытиться. Даже сейчас я хотел притянуть ее ближе, забраться под ее кожу и поселиться в ее сердце. Разлучаться сейчас, так близко к церемонии душевной связи, было не просто мучительно — это было жестоко. Но мы должны были пойти на это ради блага нашего народа.

— Я предлагаю тебе свою службу, — прошептал я, целуя внутреннюю поверхность ее бедра и отодвигая в сторону тонкую ткань, скрывавшую ее от меня. Эти слова повторяли клятвы, которые сегодня вечером один за другим давали ей члены нашего ближнего круга. — Я предлагаю тебе свой меч. — Я наклонился ближе, вдыхая аромат ее возбуждения. — Я предлагаю тебе свое тело. — Медленно, томно я провел языком по ее центру, собрав на вкус звездный свет. — Я предлагаю тебе свою душу.

Она простонала, вцепившись пальцами в мои волосы, прижимая меня к себе. Ее бедра приподнялись навстречу моему лицу, прежде чем я ввел один палец в ее влажную теплоту.

— Моя королева, — закончил я, прежде чем полностью поглотить ее.

— Рен.

Голос Димитрия ворвался в мои грезы, возвращая в пустую реальность.

Оралии здесь не было. Я не мог притворяться, будто она в соседнем зале, тренируется с Горацием или гуляет по саду с Сидеро.

— Я слышал тебя, — мой голос прозвучал ровно, но я не обернулся, чтобы увидеть тревогу, скрытую за его бесстрастными масками. Я знал, что она там. Знал, что Гораций стоит, скрестив мощные руки, с опущенным в раздумьях подбородком. Знал, что Димитрий держит ладонь на эфесе меча, его белые волосы стянуты у шеи. Знал, что Торн прислонился к оконному проему, сжав губы, его быстрый взгляд ищет решение нерешаемой задачи.

Через несколько дней будет Вознесение. Двенадцать душ, которые были готовы вернуть миру свою магию, чтобы начать все заново, в этом мире или в следующем. Я резко выдохнул, провел руками по волосам и развернулся к ним, скрежеща каблуком.

— Я буду в Эфере до тех пор, — ответил я. Уже сейчас меня жгло желание прорваться сквозь туман. Расправить единственные оставшиеся у меня крылья и проскользнуть сквозь защитные чары, чтобы увидеть хоть что-то сквозь позолоченные окна замка кошмаров.

Даже если это будет лишь мимолетный взгляд на нее.

Димитрий напрягся, но ответил Сидеро, выступая вперед в серых струящихся одеждах:

— Она выживет, — сказал он, с горячей убежденностью, пальцы скользнули по толстой черной косе.

— Ты сослужишь ей лучшую службу, если не будешь истощать… — начал Торн.

Я взревел от ярости, огонь прокатился по груди, будто вот-вот вырвется наружу.

— Я не чувствую ее! — Мой голос разнесся по комнате, как гром, заставив всех, кроме Горация, отшатнуться. Тот лишь смерил меня взглядом, в котором читалось странное облегчение. — Расстояние слишком велико. Я знаю только, что она жива. Все остальное потеряно и безмолвно, и я ничего не могу сделать.

Моя мощь была ничтожна перед горой, которую нам предстояло взойти. Пусть я и был вечным богом, одним из сильнейших в этом мире, и все же сейчас я мог лишь метаться по замку, как хищник в клетке, умоляя вселенную о ее безопасном возвращении. Это бессилие разъедало мои кости, словно золотой огонь моего сводного брата Тифона, прожигающий кожу. Я не был уверен, что выдержу.

С того момента, как Оралия переступила черту Эферы, наша душевная связь натянулась, как струна. Даже когда я принимал обличье ворона и скользил вдоль границы, я не чувствовал ее, как прежде. Лишь глухое эхо ее сердцебиения в моей груди и слабый отблеск ее магии, сплетающейся с моей. Но это было так же неосязаемо, как туман, окутывающий темные витражи тронного зала.

— Твоя ярость на руку лишь Тифону, — проговорил Гораций, пристально глядя на меня глазами с рубиновыми крапинками.

Я сделал вдох, пытаясь усмирить бешеный ритм сердца. Он был прав. Конечно, прав. Но после веков льда в груди, после холода, вытравившего все подобия чувств, эти эмоции сметали все на своем пути. Я был нестабилен, как бог, вступающий в прайминг, не в состоянии обуздать ни гнев, ни скорбь. Но какое это было счастье снова чувствовать. Счастье, которое подарила мне Оралия.

Моя жена.

Моя родственная душа.

Моя королева.

— Какие вести от Мекруцио?

Но я не слушал, как Димитрий докладывал, что