Потайная комната - Лиза Ангер

Доев бутерброд, я некоторое время роюсь в каждом ящике, ища что-нибудь подобное. Всё, что я нахожу, — это стикеры со случайными именами, числами, словами: «гаечный ключ», «переработка», «круассаны».

Тогда я оглядываюсь в поисках каких-нибудь следов рыжеволосой женщины: дополнительную зубную щётку, возможно, кружевное бельё в ящике рядом с его старомодными носками, помаду рядом с бритвой. Но никаких следов нет.

Я снова звоню на папин телефон — никто не отвечает.

Затем я роюсь в кухонных шкафчиках в поисках чего-нибудь ядовитого. Чего именно? Не знаю. Но в шкафах почти ничего нет, только средство для мытья посуды (под раковиной), несколько губок, чистящий спрей, несколько разномастных тарелок, кофейные кружки. В холодильнике стоят контейнеры с едой на вынос, от которых исходит неприятный запах. Китайская кухня. Несколько перезрелых яблок.

Яд?

Случайность?

Самоубийство?

Убийство?

Ни одна из версий не вписывается в общую картину. Так что я возвращаюсь к своей задаче — разобрать беспорядок в папином кабинете, найти то, что заставит всё остальное обрести смысл: «возможно» яд, «таинственную» рыжеволосую женщину, почти пропавший, но находящийся в необъяснимом месте телефон.

Честно говоря, это уже слишком. Я на грани истощения.

Заказываю пиццу и устраиваюсь поудобнее, чтобы посмотреть повтор «Закона и порядка» и отключить свою лобную долю. Амелия звонит мне по видеосвязи как раз в тот момент, когда тощий старшеклассник приносит мою пиццу. Удерживая телефон и пиццу, я изловчаюсь и вручаю парню щедрые чаевые.

В ответ он широко улыбается, с энтузиазмом восклицает:

— Спасибо, мэм! — и бежит к своей машине, которую оставил заведённой.

«Мэм», — усмехаюсь я про себя.

— Мам, — укоризненно произносит Амелия, — ты же знаешь, что тебе нельзя молочные продукты. И глютен.

В какой-то момент моя дочь взяла на себя роль матери, а я превратилась в своего рода подростка, который время от времени ведёт себя безответственно, особенно в вопросах здоровья.

— Мне не нравится, что ты там совсем одна, — продолжает она, когда я в знак согласия мычу что-то нечленораздельное. Пицца, сочная и тягучая, пахнет божественно. — То есть, я смотрю на тебя в LifeWatch4, а ты там одна прямо посреди леса.

— Всё в порядке, — заверяю я, хотя сама себе не верю. — Я здесь выросла.

Амелия — дитя Нью-Йорка. Центральный парк — это максимум природы, который она может вынести. По её мнению, дома в лесу — для фильмов ужасов, в которых людей убивают бензопилой.

Дочь замолкает на мгновение. Я наблюдаю, как она ставит телефон и красит губы перед зеркалом в ванной. Амелия — настоящая красавица, с тонкими чертами лица, унаследованными от отца, и моей смуглой кожей.

— Странно, что я его почти не помню? — спрашивает она, подводя глаза чёрным карандашом, и снова смотрит в камеру.

Это забавно: Амелия всё ещё мой малыш, мой ребёнок, хотя для всех остальных она сногсшибательная молодая женщина, собирающаяся куда-то вечером.

Иногда я смотрю на её фигуру — осиную талию, пышную грудь и округлые бёдра — и жалею, что не могу одеть её в монашеское одеяние. Никто, кроме нас с её отцом, не должен любоваться красотой нашей дочери.

— Нет, — отвечаю я. — Это не странно. Его просто не было рядом.

— Почему его не было? — Она опять крутится перед зеркалом. Ей не будет холодно в этом чёрном укороченном топе?

Я заталкиваю в рот кусок пиццы, не в силах больше сопротивляться аромату:

— Некоторые люди просто не могут быть рядом, понимаешь?

Поколение Z очень хорошо разбирается в психологии. Амелия понимающе кивает:

— Может, он хотел быть ближе к нам, но, типа, у него была травма или что-то в этом роде.

Если бы у моего отца была травма, сомневаюсь, что он рассказал бы мне или кому-либо ещё. Его поколение не признавало «травмы», не занималось терапией и даже не признавало своих чувств. Или, может, только он был таким — человеком с секретами.

— Да, — вздыхаю я, — возможно.

Я снова думаю о том, что его могли отравить. Естественно, я ничего не говорю Амелии.

— Как он умер? — интересуется она. Это так удивительно, когда твой ребёнок будто читает твои мысли.

— Застойная сердечная недостаточность, — отвечаю я, ссылаясь на свидетельство о смерти.

— О… Ого, — растерянно произносит Амелия. Так она отвечает, когда не знает, что сказать. — Мам, ты в порядке?

— Да, со мной всё в порядке, — отвечаю я и вдруг слышу: звонит телефон.

Откуда это?

Звонит не мобильный — это старомодный звон стационарного телефона.

— Кажется, я собираюсь порвать с Зандером.

Как же я люблю эту юношескую наивность.

Звонки прекращаются.

— Да?

Амелия из тех, кто «полюбил и бросил», и это меня в ней восхищает. Она не определяется своими отношениями с каким-либо парнем. Она — цельная личность: красота, ум и смелость. Я, честно говоря, в восторге. Я в её возрасте была сущим кошмаром. Не уверена, что вообще знакома с Зандером. Наверняка, какой-то темнокожий парень с дредами и татуировками. Это её типаж: эмо, альтернативный. Иногда она приводит их домой, иногда нет.

— Он такой прилипчивый, — жалуется она.

— Хм.

Я хожу по дому в поисках телефона, который только что звонил. Но ни в спальне, ни в кабинете, ни в гостевой комнате, ни на мансарде — нигде его нет.

— Мам, ты уверена, что не хочешь, чтобы я приехала? У меня завтра нет занятий. Я могу просто сесть на поезд утром.

Это заманчиво; мне хотелось бы, чтобы она была рядом. Я бы показала ей это место. Но я не из тех матерей, которые ищут поддержки у своих детей. Я просто не такая. В этом и есть одно из преимуществ плохого воспитания: ты учишься полагаться только на себя. Рик всегда говорит, что это один из моих главных недостатков.

«Рэй, тебе не обязательно делать всё в одиночку. Иногда, когда просишь о помощи, окружающие чувствуют себя ближе к тебе».

А ещё: яд.

Что, если я дышу им прямо сейчас?

Логика подсказывает, что мне следует вернуться в город.

Но здесь слишком много вопросов, а я из тех, кому нужны ответы.

— Нет, детка. Живи своей жизнью. Весёлого вечера! Я вернусь в город через пару дней. Мы