Испанский любовник - Джоанна Троллоп

– Это было ужасно, – сказал он, задыхаясь.

– Для машины это было бы так же ужасно. Подумайте о подвеске.

Она подождала, пока он отдышится.

– Расскажите мне об этой деревне.

Фрэнсис посмотрела вдоль шоссе. Несколько ближайших домов прижимались к крутым склонам холма по обе стороны от дороги. Дома эти были полуутоплены в землю и выбелены. Выглядели они как-то неприветливо.

– Во время гражданской войны эта деревня была на стороне республиканцев, – сказал Луис.

– Это была страшная война, – заметила Фрэнсис. Они пошли по шоссе по направлению к деревне.

Дорога то поднималась, то опускалась по рельефу холма, так что к старинным зданиям деревни с их балконами и ставнями, разбросанным по склонам, можно было подойти только по узким крутым каменным лестницам. „Судя по всему, жители Мирасоля должны быть большими любителями растений", – подумала Фрэнсис. Со стен и крыш свешивались гроздья винограда, перевитые ползучей настурцией и плющом. На каждой терраске и балкончике стояли горшки с цветами.

– Но здесь нет людей, – проговорила пораженная Фрэнсис.

– Да, вы их здесь не увидите.

Фрэнсис подняла голову. Над ней висело солнце – до блеска отполированная монета в чистом небе. Она опустила взгляд на улицу. Все выглядело очень живописно, но атмосфера стала казаться ей зловещей.

– Почему здесь так пустынно и мрачно?

– Пойдемте, – сказал Луис, беря ее за руку.

– Куда мы идем? Зачем вы привезли меня сюда?

Он сошел с дороги и повел Фрэнсис по крутой каменной лестнице, которая поднималась сначала сбоку, а затем позади церкви. Лестница обрамлялась с обеих сторон белыми стенами и была настолько узкой, что Луис был вынужден идти впереди, ведя Фрэнсис за собой, как дитя. Они поднимались и поднимались, мимо запертых ворот и закрытых дверей, мимо ответвлений в узкие проходы, мимо небольшого внутреннего дворика, где неожиданно оказалась желтоглазая немецкая овчарка, посмотревшая на них с молчаливым узнаванием. Наконец они достигли вершины холма, там было подобие смотровой площадки. Оба тяжело дышали.

– Посмотрите сюда, – показал Луис.

Фрэнсис взглянула в ту сторону, куда он указывал. Под ними крыши и цветы Мирасоля круто устремлялись вниз, в темную узкую лощину.

– Вы привели меня сюда для этого? Чтобы полюбоваться еще одним видом?

– Нет, – ответил Луис.

– Тогда зачем же?

– Я вам должен кое-что показать. – Он подошел к ней и взял ее за локоть. – Вон там.

Они прошли по каменной площадке. Она следовала за изгибом холма, поворачивая на восток, как и скалистый склон.

– Вот, – сказал Луис, свободной рукой указывая на скалу.

Фрэнсис посмотрела в том направлении. По всей длине скалы, на высоте от четырех до шести футов от земли, были нарисованы кресты, грубые, неровные кресты, темно-красные на фоне скалы, целые десятки их, прижавшихся друг к другу, разных размеров.

– Что это за кресты?

– Это вместо надгробий. В войну деревня была на стороне республиканцев. Войска Франко напали на нее, привели всех мужчин и мальчиков сюда и расстреляли у этой скалы. Деревня так никогда и не возродилась больше.

Фрэнсис высвободила свою руку и подошла к краю площадки.

– Вы шокированы? – спросил он. Она гневно закричала:

– Конечно, да! Шокирована и разозлена! А кто не испытал бы здесь этих чувств?

Луис подошел к ней вплотную.

– В тридцатых годах, когда мой отец был юношей, Испания была для всего мира символом столкнувшихся убеждений. Вы были правы, назвав нашу гражданскую войну страшной. Конечно, она такой и была. Была война между надеждой и отчаянием. Вы, англичане, теперь не скажете ни одного доброго слова о Франко. Для вас он – фашист, монстр. В моем понимании он, несомненно, был деспотом, и я считаю, что тирания – второсортная политика, но он не был монстром. После падения Франции, Фрэнсис, в последней мировой войне, когда я был маленьким ребенком, а вас еще не было на свете, он отказался стать союзником Гитлера. Он спас Испанию от нацистов и не подпустил их к Средиземноморью. Тан что Европа, по крайней мере, хоть чем-то ему обязана. Конечно, это ужасное место, но не злом оно ужасно, а тиранией.

Фрэнсис посмотрела на него.

– Зачем вы мне все это говорите? Зачем вы привели меня сюда и читаете лекции?

Он, взяв ее за обе руки, чуть подался к ней. Его глаза блестели при этом так же, как и тогда, за столиком кафе в Гранаде.

– Потому что вы должны понять, Фрэнсис, Испанию и испанцев. Я показал вам наши красоты, нашу старину, достопримечательности. Вы видели мою гостиницу, ее сад, вы видели небольшую часть Гранады, вы с улыбкой смотрели на людей, которые у меня работают, но этого недостаточно. Недостаточно увидеть наше солнце и красоту Испании. Необходимо почувствовать и ее грусть, и ее упрямство, ее гордость. Почувствовать яростное столкновение здесь различных убеждений. Вам необходимо понять все это.

При этих словах от его рук исходила какая-то непонятная страстная сила.

Она сказала почти шепотом:

– Зачем я должна это понять? Он ответил:

– Потому что вы должны осознавать, с чем вы столкнетесь, если мы станем любовниками.

– Луис…

– Видите ли, такие отношения всегда непросты между представителями разных народов. Я знаю кое-что о вашем и хочу быть уверенным, для нашего общего блага, что вы хоть немного понимаете мой.

На мгновение ей показалось, что вокруг нее все рушится – небо, страшная скала, устремляющаяся вниз долина, лицо Луиса… Он отпустил руки Фрэнсис и обнял ее, крепко прижав к себе. Ее шляпа упала с головы и, едва касаясь земли, быстро понеслась над площадкой словно воздушный змей.

– Фрэнсис, любовь моя…

– Шшш, – произнесла она, подставляя для поцелуя губы. Он поцеловал ее. Она обвила его руками и, полная желания, прижалась к нему.

– Я не могу поверить в это, я не могу поверить… Он опять поцеловал ее. Затем засмеялся, закинув голову назад. Его зубы заблестели на солнце.

– Что такое? Что тут смешного? – возмущенно воскликнула Фрэнсис.

Он снова поцеловал ее и сквозь смех ответил:

– О! О, вы, англичане! Вы даже не можете понять разницу между шуткой и радостью!

Ночью, к большому удивлению, пошел дождь. Фрэнсис лежала в объятиях Луиса и прислушивалась к дождю, падавшему на овальные серые листья эвкалиптов и зеленые, с бахромой, листья акаций. Она представляла себе благодарную траву, цветы и блестящие мокрые камни террас. Она лежала почти неподвижно, ощущая его сон, свое казавшееся таким нереальным счастье и чувство свободы. Ощущая с каким-то радостным, почти физическим пониманием эту теплую и сырую ночь в южной Испании.