Японский любовник - Исабель Альенде

— До этого тебе далеко, Альма. Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо. Должно быть, из-за любви.

— Из-за любви?

— У меня, скажем так, кто-то есть. Ты знаешь, о ком я говорю: это Ичимеи.

— Невероятно! Сколько же лет вы вместе?

— Подожди, дай-ка я посчитаю… Я любила его, еще когда нам было лет по восемь, но как любовники мы вместе пятьдесят восемь лёт, с пятьдесят пятого, с несколькими долгими перерывами.

— Почему ты вышла за Натаниэля? — спросил Ленни.

— Потому что он хотел меня защитить, а я в тот момент нуждалась в его защите. Вспомни, какой он был благородный. Нат помог мне смириться с тем, что есть силы более могущественные, чем любовь.

— Альма, я хотел бы познакомиться с Ичимеи. Предупреди меня, когда он к тебе приедет.

— Наша связь до сих пор остается в тайне, покраснев, призналась Альма.

— Но почему? Твоя семья тебя поймет.

— Это не из-за Беласко, а из-за семьи Ичимеи. Из уважения к его жене, его детям и внукам.

— После стольких лет его жена должна бы знать, Альма.

— Ленни, она никогда не подавала виду. Я не хотела бы причинять ей боль, Ичимеи мне этого не простит. К тому же тут есть свои преимущества.

— Какие?

— Во-первых, нам никогда не приходится сталкиваться с домашними проблемами, думать о детях, о деньгах… обо всем, чем озабочены семейные пары. Мы встречаемся только для любви. К тому же, Ленни, тайная связь нуждается в защите, она хрупка и драгоценна. Ты это знаешь лучше других.

— Мы оба родились на полвека раньше, чем следовало, Альма. Мы с тобой эксперты по запретным связям.

— У нас с Ичимеи была возможность, еще тогда, в молодости, но я не осмелилась. Я не могла отказаться от надежного существования и угодила в плен к условностям. Это были пятидесятые годы, мир был другим. Помнишь?

— Мне ли не помнить! Подобный союз был тогда невозможен, и ты, Альма, потом бы сильно пожалела. Твои потери раздавили бы все хорошее, убили любовь.

— Ичимеи это знал и никогда меня не просил.

После долго паузы, во время которой друзья наблюдали за играми колибри на кусте фуксий, а Ирина сознательно медлила с вытиранием и причесыванием Софии, Ленни признался, что ему жалко, что они почти тридцать лет не виделись.

— Я узнал, что ты живешь в Ларк-Хаус. Это совпадение заставляет меня поверить в судьбу, Альма: я ведь записался на лист ожидания несколько лет назад — раньше, чем ты приехала. Я откладывал решение тебя навестить, потому что не хотел раскапывать мертвые истории, — сказал он.

— Они не мертвые, Ленни. Сейчас они живы, как никогда прежде. Это приходит с возрастом: истории из прошлого обретают жизнь и прилепляются к нашей коже. Я рада, что ближайшие годы мы проведем вместе.

— Это будут не годы, а месяцы, Альма. У меня неоперабельная опухоль в мозге, осталось еще немного, а потом появятся более заметные симптомы.

— Боже мой, Ленни, какой ужас!

— Почему ужас, Альма? Я прожил достаточно. Агрессивное вмешательство помогло бы мне протянуть подольше, но к этому средству прибегать не стоит. Я трус и боюсь боли.

— Странно, что тебя приняли в Ларк-Хаус.

— Никто не знает, что у меня, и не надо об этом распространяться: я недолго буду занимать это место. Выпишусь, когда мое состояние ухудшится.

— Как ты узнаешь?

— Сейчас у меня головные боли, слабость, легкая неуклюжесть. Я больше не отваживаюсь кататься на велосипеде, потому что несколько раз падал, — а ведь это было увлечение всей моей жизни. Ты знала, что я трижды пересекал на велосипеде Соединенные Штаты, от Тихого океана до Атлантического? Я собираюсь насладиться оставшимся мне временем. Потом придет рвота, станет трудно ходить и разговаривать, зрение ослабеет, потом конвульсии… Но так долго я ждать не намерен. Я должен действовать, пока в голове порядок.

— Как быстро проходит жизнь, Ленни!

Ирину признание Ленни Билла не удивило. Самые светлые головы Ларк-Хаус бестрепетно обсуждали возможность добровольной смерти. По словам Альмы, на планете слишком много стариков, живущих дольше, чем необходимо для биологии и выполнимо для экономики, и нет смысла держать их в плену болезненного тела или отчаявшегося рассудка. «Мало кто из стариков доволен, Ирина, большинство страдает от бедности, у них нет ни крепкого здоровья, ни семьи. Это самый хрупкий и сложный этап жизни, сложнее, чем детство, потому что с течением дней положение может только ухудшаться и нет у стариков иного будущего, помимо смерти». Ирина вспоминала свой разговор с Кэти — та утверждала, что скоро люди смогут выбирать для себя эвтаназию, это будет право, а не преступление. Кэти знала, что многие в Ларк-Хаус запаслись средствами для достойного ухода; Кэти понимала причины, по которым такие решения принимаются, но сама не собиралась кончать подобным образом. «Я постоянно живу с болью, Ирина, но, если я на что-то отвлекаюсь, это можно переносить. Хуже всего было при восстановлении после операции. С болью не справлялся даже морфин, и единственное, что мне помогало, — это уверенность, что так будет не всегда. Все временно». Ирина подумала, что у Ленни, учитывая его профессию, найдутся медикаменты более действенные, нежели те, что поступают в Ларк-Хаус из Таиланда в бумаге кофейного цвета без маркировки.

— Я спокоен, Альма, — продолжал Ленни. — Наслаждаюсь жизнью, особенно временем, которое мы с тобой проводим вместе. Я давно готовлюсь, врасплох меня не застать. Я научился быть внимательным к своему телу. Тело сообщает нам обо всем, надо просто уметь его слушать. Я знал, чем я болен, до того, как мне поставили диагноз, и знаю, что любое лечение будет бесполезно.

— Тебе страшно? — спросила Альма.

— Нет. Думаю, что после смерти будет то же самое, что было и до рождения. А тебе?

— Немножко… Я думаю, что после смерти нет никакого контакта с миром, нет страдания, личности, памяти, как будто этой Альмы Беласко никогда не существовало. Быть может, что-то и переходит: дух, жизненная сущность. Но, признаюсь, я боюсь остаться без тела — ведь я надеюсь, что Ичимеи будет со мной или меня разыщет Натаниэль.

— Если у тела, как ты говоришь, не будет контакта с этим миром, как же Натаниэль тебя разыщет? — не удержался Ленни.

— Ты прав, тут у меня нестыковка, — рассмеялась Альма. — Ленни, мы так привязаны к жизни! Ты называешь себя трусом, но нужно большое мужество,