Клянусь, я твоя - Полина Эндри

— Так он через окно к тебе приходил? Ясно теперь. Собирай вещи.

— Что?

Я заторможенно поднимаю голову, никак не найдя способ собраться. Я не поняла, он собирается выгнать меня из дома?

— Вещи свои забирай, говорю, теперь ты будешь спать в другой комнате. И даже не надейся, что он к тебе сможет залезть через окно, я уж об этом позабочусь, поверь, — я слышу, как скрипнула его челюсть. Папа отходит на пару шагов и поднимает с пола пиджак Кейна. Мое сердце улетает в живот. Что он собрался делать?

— Замуж за Дэвиса ты выйдешь. Он парень нормальный, закроет глаза на твое бесстыдство, — отец бросает пиджак в мусор, а затем забирает мусорный пакет из корзины, завязывая его. Он поднимает на меня глаза.

— Это я выброшу. Даю тебе ровно три минуты, чтобы ты оделась. После этого хочешь не хочешь, я зайду. И учти, если запрешься, мне ничего не стоит выбить эту чертову дверь. Через окно тоже не советую, как минимум поскользнешься и сломаешь себе ногу.

Папа выходит из комнаты, без хлопка закрыв за собой дверь. Я чувствую, как глаза начинает колоть. Гигантская тяжесть осознания наваливается на меня горой, меня пробирает и я начинаю бессильно скулить. И я понимаю только одно: лучше бы он и правда выгнал меня из дома.

46

Барабанный стук дождевых капель стучит по стеклу, когда я закрываю дверь маминой машины, сев на переднее сиденье. Я рассматриваю скачкообразные узоры слезных дорожек, оставшихся на стекле от дождя. Погода в точности подходит моему внутреннему состоянию: пасмурная, холодная и бесцветная. Я вижу, как мама спускается по лестнице из магазина, роясь в своей сумке, а затем быстрым шагом идет под зонтиком мокрой от ливня дорожкой к автомобилю. Когда она садится и закрывает дверь, меня обдает холодным потоком воздуха с улицы. Мама бросает зонтик и сумку на задний ряд сидений и заводит двигатель. Не глядя на меня, она протягивает мне маленькую бутылку чистой негазированной воды.

— Вот, я купила тебе, чтобы запить таблетки.

— Мне незачем это делать.

— Ты же слышала, что сказала врач, — мама прокручивает рулем, плавно выруливая со стоянки. — В течение двадцати четырех часов ты должна принять таблетки, чтобы избежать нежелательных последствий. Не будь дурой, Ким.

— Мама, я НЕ беременна!

— Конечно. Беременность проявляется не сходу.

Я отчаянно роняю голову в ладони. Мне хочется зарычать от бессилия.

— Мама, я прошу тебя, не надо. Мы… Мы предохранялись.

Мой голос в конце неестественно надламывается. Не могу поверить, что мы об этом говорим. В моей семье, где подобные вещи никогда вслух не произносились, в моей семье, где мама с папой по-настоящему даже не целуются при мне, сейчас мама говорит со мной о таких вещах. Моя мама. О нет.

— Мама, подумай сама, я не хочу беременеть так рано. Мне еще учиться, я хочу поступить на журналиста и построить карьеру. Зачем мне ребёнок в восемнадцать?

— Вот именно, Ким.

— Господи, мама. Я не буду пить эти сраные таблетки!

Мама поворачивает лицо и смотрит на меня долгим пронзительным взглядом. Сзади раздается слабый автомобильный сигнал, и ей приходится вернуться к дороге. Она вздыхает.

— Ну хорошо, Ким, если ты уверена, то ладно.

Я настолько была готова к тому, что дальше последует, что даже не сразу могу понять, почему мама не отчитывает меня.

— Правда?

— Да, Ким, я тебе верю. Скажем отцу, что ты их приняла, ему так будет спокойнее. Я надеюсь, что у тебя было достаточно ума, чтобы понять возможные последствия, — мама нажимает на рычаг и вжимает ногу в педаль. Я смотрю, как мы плавно набираем скорость и думаю о том, что я солгала маме. А значит, вероятность забеременеть есть.

Я сама не знаю, хочу ли этого. Мне остается только надеяться, что в любом случае судьба будет благосклонна ко мне. А надежда, как обычно, в моем доме задерживается ненадолго…

47

Утро следующего дня бьет в виски неумолкающей болью, безысходностью и каким-то нелепым отрицанием — бессмысленным нежеланием признать, что все случившееся вчера, действительно произошло, а не приснилось мне в очередном кошмаре. Всю ночь я лежала в постели с закрытыми глазами и размышляла, можно ли называть жизнью подобное состояние, когда ты не чувствуешь себя живой, но просто существуешь.

Утром, разлепив глаза, я даже не нахожу в себе силы подняться. За окном небо кажется серым и холодным. Я морщусь от липкого холода, мое тело не в силах согреть меня. Комната кажется мне мертвой и пустой: вчера отец перенес некоторые мои вещи сюда и закрыл мою предыдущую комнату на ключ, чтобы, как он сказал, "обезопасить меня от всяких озабоченных маньяков". Он сказал, что я еще скажу ему потом спасибо.

Бедный мой папа… Он был уверен, что Кейн — это лишь временное подростковое увлечение. А теперь он говорит, что поставит на окна решетки. Сюр… Но я даже не уверена, что папа не способен воплотить эту сумасшедшую мысль в жизнь. Он не понимает, что собственноручно лишил меня главного смысла жизни. Я больше не могу видеть Кейна. Я не могу слышать его голоса, говорить с ним, даже элементарно узнать, как он и что с Оливией. Я должна что-то придумать. Иначе я этого просто не вынесу. И только бодрый мамин голос из-за двери заставляет мое сознание пробиться сквозь толщу бессильной, сжигающей душу апатии:

— Кимберли, поднимайся, пора завтракать.

За ней почти сразу же открывается дверь и на пороге появляется моя мама. Я перевожу на нее совершенно безразличный взгляд, вижу, как резко опускаются ее плечи и легко покачивается голова. Было очевидно, что ей не нравится видеть меня такой разбитой и безразличной ко всему, ее это волнует, но при таких обстоятельствах она никак не может исправить ситуацию. Прости, мама, но ты правда не можешь помочь мне.

Дверь за ней тихо закрывается, а я еще долго смотрю в белую стену, лежа на животе, затем переворачиваю лицо на другую сторону и накрываю голову подушкой. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и медленно их открываю. Кажется, я была жива так давно — несколько жизней назад.

48

— Доброе утро, — невнятно буркаю я, высовывая свободный стул. Мое сердце глухо бьется в груди, в ногах усталость, от былой бодрости не осталось и следа: