Всегда только ты - Хлоя Лиезе

— А твой папа?

Она смотрит на песок, медленно водя пальцем по поверхности.

— Он умер, когда мне было двенадцать. Отчасти поэтому мама так тревожится из-за меня. Она так и не смирилась с его потерей. Он был пожарным, и когда он погиб на работе, это лишь усугубило её тревогу из-за благополучия её семьи, если ты понимаешь, о чём я.

Я аккуратно прижимаю ладонь к её руку, вожу костяшками по её пальцам.

— Мне жаль.

Её пальцы медленно играют с моими.

— Ничего страшного. Я всегда буду скучать по нему, но через какое-то время боль притупляется, — она вздыхает, тушит остатки косяка и кладёт рядом со своим чаем. — Итак, расскажи мне про Шекспировский Клуб.

Я склоняю голову набок, сбитый с толку переменой темы.

— Что именно?

— Что тебе в нём нравится. Почему ты всё ещё состоишь в нём, — она отпивает чая и смотрит на океан.

— Ну, всё началось в старших классах. Пара чудаков вроде меня, которым нравилось читать и разыгрывать эти слова из времени, когда язык имел кое-какое значение… когда люди не бросались друг в друга словами так просто, или, не знаю, может и бросались, но хотя бы делали это креативно.

— Отсюда и старинные ругательства.

К моим щекам приливает жар. Я не то чтобы смущён, но я делал это не с пониманием, что кто-то слушает.

— Ты заметила.

Она улыбается и ставит свой чай.

— Думаю, моё любимое на данный момент — «гульфик со сваренными мозгами».

— Ну это выполняет свою задачу. Мне не нравится материть людей, особенно на публике. Может, это прозвучит чрезмерно, но я чувствую вес каждого маленького фаната, который смотрит меня, и родители которого читают то, что я говорю в письменных статьях. Я… наверное, я хочу это уважать. И всё же в какой-то момент надо выпускать пар, понимаешь?

Она кивает.

— Шекспировский Клуб помогает тебе не забывать выражения. Я знаю кого-либо, кто является членом вашего разношёрстного сборища?

Я опираюсь на локти и делаю большой глоток чая, избегая её взгляда.

— Не могу сказать. Это секрет.

Когда я поднимаю взгляд, её глаза блестят, а губы изгибаются в лёгкой улыбке.

— И как же кому-либо получить доступ к этому эксклюзивному собранию?

— Ну, сначала его или её должен пригласить один из действующих членов. А потом нужно продекламировать свои любимые строки из Шекспира.

— Звучит вроде как просто.

— О, это ещё не всё. Членство зависит от аутентичности, от слов, произнесённых от самого сердца. Нужно произносить их всерьёз, так, будто они имеют для тебя значение.

— Почему? — спрашивает Фрэнки.

— Так обеспечивается безопасность. Если кто-то присоединится и привнесёт пренебрежительную атмосферу, это всё испортит.

— Ну, может, тогда мне пора освежить в памяти Барда.

Я резко поворачиваю голову, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Т-ты бы хотела прийти?

— Может быть, однажды. Звучит здорово. К тому же, мне кажется, ты очень убедительно читаешь Шекспира. Мне надо это увидеть.

Мои щёки распаляются ещё сильнее.

— Я в этом не уверен, Фрэнки.

— Почему нет?

— Потому что…

«Тогда ты увидишь меня во всём моём чудачестве. В моей абсолютной придурковатости».

— Я стесняюсь, — оправдываюсь я.

Она закатывает глаза.

— Рен, позволь мне кое-что тебе сказать. Любой, кто видел, как ты наслаждаешься своим театральным хобби, и подкалывал тебя из-за этого, не стоит твоего времени. Мой психолог говорит: покажи людям, кто ты на самом деле, и получишь абсолютное удовольствие, зная, что они любят тебя таким, какой ты есть. Поэтому у меня мало друзей, но они знают и любят настоящую меня.

«Ты знаешь настоящую меня», — как будто говорят её глаза, пока она смотрит на меня.

Моё травмированное плечо болит от того, что я опираюсь на локоть, и я ложусь на одеяло, огорошенный и её словами, и болью, пронзающей моё тело. Фрэнки проводит ладонью по моей руке до плеча. Когда она массирует его, разминая ноющие места своими пальцами, у меня вырывается рокочущий стон.

— Приятно? — спрашивает она.

— Угу, — мои конечности сделались тяжёлыми, мысли успокоились. Я чувствую себя безвольной тушкой в её руках.

— Хорошо. А теперь давай послушаем, почему ты прячешься за фасадом хорошего парня.

— У меня такое чувство, будто я на допросе.

Она улыбается.

— Я пользуюсь твоим расслабленным состоянием. Ты вечно такой бодрый и весёлый, — её палец тычет в мою щёку там, где видна ямочка, если нет бороды. — Мне нужны грязные подробности, Зензеро.

Я бросаю на неё притворно суровый взгляд, но впечатление рушится тем, что она снова массирует моё плечо.

— Грязные подробности в том, что я поздно «расцвёл». Затем, когда я поступил в колледж, как будто возмужал и нашёл себя в хоккее, люди начали относиться ко мне иначе. И я не знал, что с этим делать. Я был тем же, кем и всегда, но теперь должен чувствовать себя иначе, потому что выглядел определённым образом и подпадал под некоторые социальные мерки успеха?

Её пальцы на мгновение замирают, затем нежно возобновляют движения.

— Продолжай.

— Да на этом и всё, собственно. Я просто нашёл своё место с шекспировскими задротами и игрой в хоккей. И я до сих пор пытаюсь понять, как быть собой и оставаться «своим» в обоих этих мирах. Этот фасад «хорошего парня», о котором ты говоришь — попытки защитить себя от неверного выбора.

— У тебя были отношения, в которых ты мог быть всем выше перечисленным?

— Нет.

— Плохие отношения?

— У меня никогда не было серьёзных отношений, ни плохих, ни хороших.

— Ах, — говорит она. — Значит, перепихи. Да, они заканчиваются прежде, чем вы успеваете узнать друг друга.

Я смотрю в ночное небо, готовясь к её реакции на мои слова.

— И перепихов тоже не было.

Её пальцы замирают. Она опускает руку.

— Срань господня, Рен. Ты девственник?

Я поворачиваюсь к ней лицом.

— Да.

— Да ты меня разыгрываешь, — она шлёпает меня по груди. — Это не смешно.

— Фрэнки, я тебя не разыгрываю.

— Тебе двадцать пять. Умный. Привлекательный. Типа, аж до промокших трусиков привлекательный…

— Прошу прощения, что?

— Просто забудь, что я это сказала, — покачав головой, она с неверием хлопает глазами. — Мне очень сложно переварить данный факт.

— Это правда.

— Вау.

Я пытаюсь посмотреть ей в глаза, но она смотрит в сторону, на мои губы, моё тело, и только