Влюбленный Дед Мороз - Ольга Арсентьева

За столом сидели веселые, раскрасневшиеся, полные свежих впечатлений гости и держали в руках бокалы с шампанским.

Во главе стола сидел Александр Васильевич. По правую руку от него расположился стажер, изображавший в спектакле короля Людовика XIII, и беспрерывно что-то шептал ему на ухо. Место по его левую руку было свободно.

Лилия, сузив глаза, как настороженная кошка, подошла и скромно присела на краешек стула.

Часы все еще продолжали бить.

С последним ударом раздались крики «ура!», в воздух полетели серпантин и конфетти, загремели хлопушки. В руках у Лилии также оказался бокал с шампанским, и она почувствовала, что ее поднимают на ноги.

— С Новым годом, Лилия! — Александр Васильевич коснулся своим бокалом ее бокала. Хотя это прикосновение было совсем легким, почти неощутимым, над столом поплыл мощный и радостный перезвон.

— Ура! И еще раз — ура! С Новым годом! С новым счастьем!

— Здоровье нашего хозяина! — провозгласил стажер, изображавший д’Артаньяна, и подкрутил воображаемый ус.

— И нашей хозяйки! — хором отозвались Ирочка и Маришка и полезли к Лилии целоваться.

— Ой, Лилия Бенедиктовна, мы вам так благодарны!

— Это просто сказка!

— Никогда не думала, что такое возможно, — признала подошедшая Лиза Мышкина, — еще немного, и я начну верить в чудеса…

Лилия ласково кивнула и чокнулась с ней.

Олеся не в силах оторваться от своего кавалера, который весьма терпеливо и тактично сносил ее приставания, округлила глаза и послала Лилии воздушный поцелуй.

Свободная рука Лилии ощутила горячее и искреннее пожатие.

— Пусть все, что вы для нас сделали, вернется к вам! — прошептала Катя, взмахнув ресницами в сторону Александра Васильевича. — Мы все от души желаем вам этого!

«Ах, если бы так и было», — подумала Лилия, опускаясь на стул.

«Плохо мое дело», — подумала она. Я всегда иронически улыбалась, когда мне говорили что-то вроде «люблю, жить без него не могу». А вот теперь, похоже, это случилось со мной.

Нет, конечно, я смогу без него жить…

Не умирать же мне, в самом деле, из-за мужчины! Возможно, я и сошла с ума, но не до такой же степени!

Вот только что это будет за жизнь?

Три года я жила надеждой на встречу. Да. Жила. Именно этой надеждой. Что уж теперь-то себя обманывать…

И вот когда мы наконец встретились, я сама, собственными руками отдала единственную для меня возможность быть с ним рядом… Пусть ненадолго, пусть хотя бы на некоторое время.

На неделю. На день. На час.

Пора, пора сказать себе правду. Мне пятьдесят лет. Я вешу девяносто килограмм. У меня крашеные черные волосы.

Впрочем, я и в двадцать лет была далеко не Марлен Дитрих.

На что же я могла бы рассчитывать теперь, кроме как на чудо?

И не дура ли я после этого?

«Бабы — дуры не потому, что дуры, а потому что бабы», — вспомнила она древний мужской афоризм.

* * *

Было совершенно невозможно, чтобы Александр Васильевич, поздравлявший в этот момент гостей, угадал ее мысли. И все же он, повернувшись к ней и глядя на нее своими яркими, невообразимой красоты и синевы глазами, тихо спросил:

— Вы, судя по всему, человек исключительной доброты? Высокоморальный человек?

— Нет, — с силой ответила Маргарита… то есть Лилия, — я знаю, что с вами можно разговаривать только откровенно, и откровенно вам скажу: я легкомысленный человек. Я попросила вас об этом только потому, что имела неосторожность подать им надежду… Они ждут, они верят в мою силу. И если они останутся обманутыми, я попаду в ужасное положение. Я не буду иметь покоя всю жизнь. Ничего не поделаешь! Так уж вышло…

— А, — сказал Александр Васильевич. — Тогда понятно.

* * *

Петров сидел на кушетке и смотрел на стоявшую перед ним со скрещенными на груди руками Нину. У его мокрых от снега ботинок по полу растекалась грязная лужица. Чистюля и аккуратистка Нина недовольно поморщилась.

— Иди сними уличную обувь, — приказала она.

Петров, несказанно довольный тем, что она первая заговорила с ним и даже назвала его на «ты», тут же на цыпочках побежал в прихожую. Но, прежде чем снять ботинки, хлопнул себя по лбу, выбежал на улицу и подобрал валяющуюся на снегу коробку.

— Мне не нужны от тебя никакие подарки! — сразу заявила Нина, когда он с коробкой протиснулся в кабинет.

— А это, Ниночка, сыну, — смиренно возразил Петров. — Сыну Дмитрию. Дмитрию Владимировичу.

— И ему тоже ничего не нужно! — отрезала Нина. — И вообще не понимаю, зачем ты сюда явился?

— Это конструктор «Лего», самый дорогой и самый лучший… Я отдал за него ползарплаты!

— А мне все равно!

— Ниночка, послушай меня… я же ни о чем не знал!

Нина презрительно дернула плечиком и повернулась к двери.

Петров вскочил.

— Нет уж, постой! Не для того я пробился через все… разные там… ну, в общем, препятствия, чтобы ты сейчас отказалась меня слушать! Я четырнадцать лет… я помнил… я думал!

Нина остановилась.

— Я даже не знал, что ты теперь живешь в Питере… Твой отец сказал, что ты уехала очень далеко. В другую страну. На другой континент. Улетела на другую планету. И не сказал, что ты родила ребенка. А письма, письма мои из армии — разве ты их не получала?

Нина отрицательно покачала головой.

Петров подошел ближе и взял ее за руку. Нина отвернулась, но руки своей не отняла.

— Но ты веришь, что я тебе писал?

После долгой, мучительно долгой для Петрова паузы Нина кивнула.

— И что я все эти годы помнил о тебе?

— Ах, — сказала Нина, не глядя на него, — помнил, не помнил — какая теперь разница? Слишком много времени прошло. Я почти забыла тебя. А Митька о тебе и вовсе ничего не знает.

— Как это — какая разница? — горячо возразил Петров, взяв ее за другую руку. — Я же люблю тебя! Мало ли что произошло за эти годы…Ты для меня — единственная женщина! А Митьке нужен отец!

И снова Нина молчала. Долго, очень долго. Потом высвободила свои руки и, впервые за время разговора взглянув Петрову прямо в глаза, сказала:

— Нет.

— Тогда я поселюсь на твоей лестничной площадке и буду жить там, пока ты меня не простишь, — упрямо заявил Петров.

* * *

Олег сидел за столом рядом с Катей в каком-то дурмане. Ему казалось странным, что она может сейчас шутить, улыбаться, разговаривать с другими людьми и даже с аппетитом уплетать селедку под шубой. Чувство, впервые в жизни открывшееся ему, должно было, по его мнению, немедленно и сразу преобразить всю окружающую действительность. По крайней мере, убрать из нее все обыденное.