Габриэль - Кира Монро

— Почему? Ты же не убивала их.

Я мельком смотрю на свой телефон, и мне не нравится неприятное ощущение внизу живота из-за столь холодного ответа. Беатрис продолжает наблюдать за мной краем глаза, прежде чем наконец отвести взгляд.

— Я не понимаю, почему мой дед меня ненавидит. Он всегда был ко мне холоден, и всё плохое, что случается со мной или с моей семьёй, по его мнению, всегда моя вина. Я — плохая примета, — она тянет за невидимую ниточку на своих брюках. — Я привыкла к этому, но он — одна из главных причин, почему я переехала.

Её голос звучит тихо. Я не ожидал, что буду испытывать к ней сочувствие. Или какие-либо чувства вообще.

Она пожимает плечами, а затем переводит внимание на меня и меняет тему.

— С какой Zia ты жил?

— C Розеттой. Поскольку ты был пьяна, напомню, что она с длинными волосами, на случай если ты забыла.

Она игнорирует моё оскорбление.

— Хм, я думала, это другая Zia, раз ты, похоже, близок с Домани.

Я напрягаюсь при упоминании Домани. Она, видимо, действительно в нём заинтересована.

Я решаю сменить тактику.

— Так, какой у тебя номер?

— У тебя уже есть, idiota.

— Я имею в виду, сколько мужчин у тебя было, stupida?

Её рот слегка приоткрывается, и она поднимает брови.

— Прости, что?

Я издаю стон, закрыв лицо руками.

— Как я должен был ещё объяснить?

Она всё ещё смотрит на меня в полном недоумении.

— Секс, Беатрис. Секс. Сколько мужчин у тебя было?

Беатрис выпрямляется.

— Ни с кем.

Она кладёт пульт на стол и снова направляется на кухню, занимаясь тем, что достаёт вещи из холодильника.

— Хватит валять дурака, Беа.

Я стою за ней, но она продолжает меня игнорировать.

— Я знаю, что ты, блядь, не девственница.

Я следую за ней к раковине, где она начинает мыть овощи.

— Конечно, в тебе есть определённая… добродетель, но я вижу, что ты не девственница.

Она наливает воду в кастрюлю и ставит её на плиту, устанавливая большой огонь. Затем достаёт курицу и приправляет её.

Я понимаю, что она готовит еду.

— Я думал, ты уже поела.

— Я всё ещё голодна.

Она начинает нарезать перцы, а затем быстро нарезает лук, и я удивлён, что она делает это, не заплакав.

— Это первый раз, когда я вижу, чтобы кто-то резал лук и не плакал.

Я опираюсь на столешницу, наблюдая, как её руки действуют слаженно и быстро.

— Есть небольшой секрет, — отвечает она, наливая немного масла в сковороду, а затем добавляя перцы и лук.

— Могу я помочь?

Мышцы её челюсти напрягаются, затем она вздыхает.

— Возьми пасту из кладовой… Пожалуйста.

Я открываю дверь, которую она мне указывает, но это не кладовая, а скорее шкаф. Не удивительно, учитывая, что в Нью-Йорке не так много просторных квартир.

— Что мне взять: спагетти, пенне, ригатони или зити?

— Пенне.

Я беру коробку и направляюсь к плите. Думаю, она даст мне указания, но она всё ещё занимается нарезкой чеснока. Поэтому я рву упаковку, и пока она выкладывает кусочки курицы в сковороду, я высыпаю пасту в воду.

— Нет, подожди! — Беатрис хватает меня за руку.

— Что случилось?

Она качает головой и шепчет:

— Вода ещё не закипела.

— О. — Я читаю инструкции на коробке, где чётко указано, что пасту нужно добавлять в кипящую воду.

— Я просто вылью это и начну сначала.

Я беру кастрюлю за ручки и тут же роняю её; Беатрис отскакивает, когда вода и макароны разлетаются во все стороны.

— Merda!

Я сжимаю свои пульсирующие от боли руки.

— Я знаю, что ты не самый внимательный человек, но здравый смысл подсказывает, что не стоит хвататься за горячую кастрюлю с металлическими ручками.

Беатрис тянет меня к раковине и ставит руки под холодную воду.

— Оставайся здесь, — приказывает она, как будто я какая-то собака. Затем она быстро уходит в коридор и возвращается с полными руками разных предметов, которые ставит на кофейный столик.

— Сколько еще я буду стоять здесь как идиот?

— Пока я не скажу, — заявляет она, вытирая пол. Затем она берет чайник, наполняет его водой и ставит обратно на плиту.

Она велит мне следовать за ней, а потом усаживает на диван. Она берет меня за руки: кожа розовая и местами ярко-красная, но пузырей нет. Затем открывает маленькую баночку с какой-то мазью и начинает втирать ее в мою руку. Я шиплю от боли, и она уменьшает силу давления; моя рука больше не горит.

— Холодит.

— Так и должно быть. — Она работает молча, переходя от одной руки к другой, а затем заворачивает их в марлю. — Вот. — Она убирает со стола, собирая все необходимые вещи. Я смотрю, как она встает. — Стой, не двигайся.

Я хмурюсь, когда она проходит мимо меня, чтобы убрать все вещи. Затем она возвращается на кухню и продолжает готовить, пока я сижу здесь, как чертов ребенок в уголке.

Как только прозвенел таймер, мой живот начинает урчать от аппетитных запахов, доносящихся из кухни. Она ставит еду на стол и начинает есть.

Беатрис бросает на меня взгляд, всё ещё сидящего на её чертовом диване. Я сердито смотрю на неё, когда её губы дергаются от сдерживаемой улыбки.

— Ты можешь уйти или поесть… если голоден.

Я сажусь напротив неё и начинаю есть. Ужин простой: обжаренные овощи с курицей и пастой. Я наливаю себе немного вина.

— Вкусно. Твоя мама научила тебя готовить?

Она качает головой, поднося бокал вина к губам.

— Нет. Моя nonna.

— Где она?

— Она умерла четыре года назад… подхватила пневмонию. Произошло осложнение, и её не стало. Она была единственной, кто мог противостоять моему деду. — Её голос дрожит, и я замечаю, как у неё краснеют глаза, но она продолжает есть.

Для меня это становится слишком серьёзно. После нескольких минут молчания, проведённых за едой, я откашливаюсь.

— Так… вы с Лео никогда…?

Она громко кладет вилку на стол.

— Серьёзно? Почему тебя так это беспокоит? — говорит она, забирает свою тарелку и уходит на другую сторону кухонного острова, продолжая есть вдали от меня.

— А как насчет тебя? Какой у тебя номер телефона, Габриэль? Вообще-то, я должна спросить, сколько женщин ты перетрахал за последнюю неделю, чтобы узнать более точную цифру. Или я могла бы посмотреть данные переписи населения Нью-Йорка — наверняка ты переспал со всеми женщинами в городе, включая их матерей и бабушек.

— Нет, у меня есть твердое правило — не спать с теми, кто старше двадцати пяти, так что считай себя счастливчиком. Ты