Самодовольный наглец - Джанин Инфанте Боско

— Принято к сведению, — стараюсь не рассмеяться, потому что она выглядит так, словно вот-вот расплачется. Бросив кухонное полотенце на столешницу, обнимаю девушку за талию и притягиваю к себе. Наклоняю голову и прижимаюсь губами к ее губам. — Доброе утро.

— Оно было добрым до тех пор, пока я не испортила завтрак.

— Я голый, на случай если ты не заметила, поэтому все равно утро замечательное, — поддразниваю я, целуя ее в шею. После нескольких последних ночевок Антониа так и не поняла, что я вполне доволен тем, что на завтрак могу съесть ее. И, вероятно, мог бы полакомиться ею на обед и даже на ужин.

Поднимаю ее на руки, она обвивает ногами мои бедра, и я несу девушку на диван. Осторожно укладываю на прохладную кожаную обивку и опускаюсь на колени. Раздвигаю ее ноги, путешествуя руками по внутренней стороне бедер, и восторженно разглядываю гладкую киску.

Она всегда бесстыдно мокрая для меня.

— Так что насчет завтрака?

— Я вот-вот получу свой. А тебе купим что-нибудь перекусить позже.

Смешок срывается с губ Антонии, когда я поднимаю ее ноги к себе на плечи. Устраиваюсь между бедер и прижимаюсь ртом к сладкому центру. Совершаю языком одно томное движение и щелкаю по клитору.

— Ты меня балуешь, — стонет она, запуская пальцы в мои волосы.

После вчерашнего вечера вынужден не согласиться. Избалованный здесь я — мне завидовал каждый мужчина на вечеринке. Вдобавок к получению приглашения на ужин в доме Тига и Делии в следующие выходные, Антониа перевернула мой мир, когда мы вернулись домой. Если бы трах был спортом, мы были бы олимпийскими чемпионами.

— Марко… — кричит она, царапая мою спину.

Я только начал, а она уже вот-вот кончит. Как я и говорил: олимпийский чемпион с золотой медалью.

— Открой дверь!

Я замираю и поднимаю на Антонию взгляд.

— Чего?

— Кто-то стучит, — выдыхает она.

Снова раздается стук, но я не двигаюсь со своего места. На самом деле, я планирую снова наброситься на нее и проигнорировать гостя, вторгающегося к нам в этот безбожный час, когда вдруг слышу пронзительный голос своей матери.

— Марко Винченцо Пирелли, я знаю, что ты там!

Оттолкнув меня, Антониа садится.

— Кто это? — спрашивает она.

— Сатана.

Сев на корточки, грубо провожу пальцами по волосам. Стук в дверь продолжается, и я бормочу проклятие, прежде чем повернуться обратно к Антонии. Гнев вспыхивает в ее глазах, и она толкает меня ногой.

— Какая-то женщина стучит в твою дверь в восемь утра в воскресенье, в то время как твоя голова находится у меня между ног! Ничего не хочешь объяснить?

— Конечно хочу, — отвечаю я, поднимаясь на ноги. — Иди надень трусики, чтобы моя мама не увидела твою влажную киску. О, и захватишь мои шорты? Прошло много времени с тех пор, как моя мама видела мои причиндалы, как она любит их называть.

Глаза Антонии чуть не вылезают из орбит.

— Твоя мать здесь!? — визжит она, вскакивая на ноги.

— Марко, я знаю, что ты там! Не заставляй меня звонить управляющему!

— О, боже мой, — шипит Антониа. — Посмотри на меня!

— Я все еще без штанов, — говорю я, обхватив член рукой. — А на тебе, по крайней мере, есть футболка. Умный ход. Теперь я это понимаю.

— Я не могу встретиться с твоей матерью в таком виде!

— Можешь, и ты вот-вот с ней встретишься, только не забудь про трусики. Сейчас же. — я поворачиваюсь к двери. — Иду!

Каким-то чудом Антониа приходит в себя и врывается в спальню. Баскетбольные шорты вылетают из комнаты, и я спешу их схватить. Просовывая в них ноги, бросаюсь к двери.

Если бы только я обращал внимание на уроки религиозного воспитания, которые мама заставляла меня посещать в течение шести лет, я мог бы послать молитву мужчине наверху. Но вместо того, чтобы учить «Аве Мария», я строил глазки шестнадцатилетней ученице.

Может, это расплата?

Открывая дверь, провожу рукой по своему рту.

Знаете поговорку: «И ты целуешь свою мать этим ртом?»

Она сейчас как нельзя кстати.

— Мама, какой сюрприз!

— О, прекрати нести чушь! — отвечает та, ударяя меня по голове своей сумочкой — подделкой от Louis Vuitton, которую она купила на рынке. К счастью, мама успела сделать это до того, как мы с Ричи совершили рейд на магазин. Представьте, что вам приходится арестовывать свою мать за то, что она купила поддельную сумочку в подсобке фруктового рынка. На самом деле, проблем бы не было — я просто забрал бы сумку в качестве улики. Но мама скорее убьет меня, чем расстанется со своим Луи.

Она еще раз ударяет меня по голове, и я делаю мысленную пометку сделать компьютерную томографию. За последние две недели я уже получил пару раз, поэтому идея кажется неплохой.

— Сегодня утром мне звонил отец Мерфи.

— Сейчас восемь. В котором часу он тебе звонил?

— Неважно, — ругается она. — Он плакал.

Трудно следить за ее историей, отчасти потому, что Антониа, скорее всего, сходит с ума в спальне, но также и потому, что я пытаюсь понять, почему священник звонит моей матери рано утром в воскресенье и плачет, в то время как должен готовиться к мессе.

— Не слишком ли поздно он решил сожалеть об обете безбрачия?

— Ты разбил статую Санта-Розалии! — кричит мама, прежде чем переходит на итальянский и называет меня чем угодно, от позора семьи до тупого куска ослиного дерьма. По крайней мере, кажется, речь про осла. Мой итальянский не идеален. Мама останавливается на середине своей тирады и обнюхивает меня.

О-о-оу.

— Что, черт возьми, это за запах? — спрашивает она.

Я чешу щеку.

— Ну, ма, видишь ли, прежде чем ты так любезно постучала в дверь…

Она протискивается мимо меня, и я ударяюсь головой о дверь.

Определенно понадобится компьютерная томография.

— О боже мой! Почему ты не сказал, что у тебя на кухне был пожар? — визжит она, разворачиваясь. Бросаясь на меня, она хватает меня за лицо. — Ты в порядке? Ожогов нет? Ты у меня слишком хорошенький.

От удивления я открываю рот.

— Высунь язык и скажи «а».

Если бы ты только знала, где только что побывал мой язык, то не просила бы меня об этом.

Из спальни доносится громкий хлопок, и мама настораживается.

Прекрасно, бля*ь.

— Слышал?

Устав от этого цирка, я провожу рукой по лицу и зову Антонию.

— Иди к нам, — кричу я. — Хочу тебя кое с кем познакомить.

Да поможет Бог нам обоим.

Глаза моей матери становятся круглыми, как блюдца, когда дверь спальни медленно открывается. Антониа крадучись выходит из