Неисправная Анна 2 - Тата Алатова

Мальчишка бледнеет и придвигается ближе к Анне.

— Как ваша поездка в Тверь, Юрий Анатольевич? — спрашивает Архаров.

— Что удалось выяснить, — четко докладывает Медников. — Папаша той Розы, которую облили кислотой, двадцать лет назад держал свечной заводик в Твери. Там у него и появилась дочь, непонятно откуда. Слухов было — страсть просто! От них-то купчишка и сбежал в Петербург, где ловко прикидывался вдовцом. Человек весьма обеспеченный, свою единственную наследницу баловал и лелеял.

— Розы рождаются у проституток, — припоминает Архаров. — Удалось выяснить, кто мать?

— Тверские старожилы шепчут, что купчишка частенько хаживал к мадам Лили. Вот она, поди, и подкинула этого младенца не на паперть, а любовнику.

— Итого у нас две Розы. Одна жила с ласковым отцом, в богатстве. Вторая под именем Марии Ивановой в сиротском приюте, — резюмирует Архаров. — Затейливо.

— Богатая Роза, словно в отместку разгульной матери, выросла девицей набожной и к благотворительности имела особую склонность, — продолжает Медников. — Так она и появилась в богадельне Филимоновой, а уж как Иванова признала в ней одну из тверских Роз — этого мы, боюсь, уже никогда не узнаем. Осмелюсь предположить, что ее обуяли зависть и злоба, отчего она и взялась сначала за кислоту, а потом и за нож.

— А что паровозный слесарь? Григорий Сергеевич, вы ведь успели с ним побеседовать?

— Поет, как соловей ранним утром, — улыбается Прохоров. — Его-то в убийцы не готовили, и молчать на допросах он не умеет. По словам паровозного слесаря, Курицын прибыл в Москву, объятый скорбью и жаждой мести. Он всенепременно желал, чтобы Иванова умерла в невыразимых муках и чтобы лицо ее сгорело, как случилось и с несчастной Розой… Думаю, я и Курицына доломаю — чего уж ему теперь отпираться.

— Ну хоть это убийство мы с себя скинули, — скупо кивает Архаров. — Всех благодарю за усердие. Наум Матвеевич, а вы чем порадуете?

— Мои жмурики тихие, ничем особенным не примечательные, — отвечает патологоанатом. — Отчетик я вам расписал, да только тут и сказать нечего.

— Позвольте не согласиться, — вмешивается Началова, — поскольку мне удалось распознать одного из напавших. Вот, пожалуйста, — она кладет перед Архаровым папку и погружается в подробности: — Определитель не смог найти ни одного совпадения, но я подумала, что это ничего не значит. Еще десять лет назад портреты подозреваемых рисовали не по системе, а как бог на душу положит. Тогда я спустилась к Семëну Акимовичу, и мы с ним выбрали подходящие досье на петербургских преступников. Возраст, пол, ремесло… Вы знали, что щипачи не пойдут на мокруху, а вот халтурщики могут и уложить кого?

Ее старательное погружение на преступное дно Петербурга вызывает у сыщиков дружный хохот, и даже Архаров смеется.

— Да, голубушка, — утирая выступившие слезы, умиленно произносит Прохоров, — сии тайны нам известны.

Началова чуть розовеет щеками и стойко продолжает:

— А дальше я просто листала рукописные портреты, составленные со слов пострадавших и свидетелей.

— Боже, — едва слышно выдыхает Анна, которая мгновенно представляет, сколько разбойничьих рож пришлось рассмотреть Началовой.

— Сходство, надо сказать, весьма отдаленное, коли бы этот мерзавец не тыкал револьвером прямо в меня, то я могла бы и не соотнести эти лица. Но это точно он, я не сомневаюсь, — гордо объявляет та.

Архаров открывает папку и мрачнеет:

— Этого только не хватало… Григорий Сергеевич, наши орлы ухлопали Гаврилу-барина.

— Кого? — увлеченно переспрашивает Медников, пока Бардасов и Прохоров громко, не стесняясь дам, чертыхаются.

— Гаврила-барин, правая рука Ширмохи.

— Кого? — снова повторяет молодой сыщик.

— Ширмоха — это матерый зверь, — поясняет Бардасов.

— Я двадцать лет на него капканы ставлю, — добавляет Прохоров. — Да куда там! Ловок, шельма, окапывается не в грязи Вяземки, а в респектабельных особняках. А вот Гаврила-барин всю грязную работенку на себя брал, трупов за этим типчиком — что моих седин.

— Если Ширмоха пожертвовал своим ручным волчарой, значит, ему очень хорошо заплатили, — веско говорит Архаров.

— Кто-то не просто богатый, но и не чурающийся сомнительных связей, — соглашается Прохоров. — Меня радует только одно: что об этом голова теперь будет у канцелярии болеть. Наше дело — передать им данные по жмурикам, да и всë.

— Пожалуй, не соглашусь, — задумчиво отзывается Архаров. — Григорий Сергеевич, это ведь теперь дело чести — отправить Ширмоху на каторгу или к праотцам.

— Опять двадцать пять! — сердится старый сыщик. — До чего у вас, Александр Дмитриевич, неуемная натура!

Шеф преспокойно отмахивается от его слов и поворачивается к Пете:

— Пëтр Алексеевич, как продвигается ваше дело с гильотиной?..

* * *

В коридоре Анна отводит Прохорова в сторонку:

— Григорий Сергеевич, позвольте быть на допросе Курицына!

— Вот те на! — изумляется он. — Я ить думал, вас к слесарю понесет.

— Да с ним-то как раз всë понятно.

— А в танцоре нашем что за загадка?

— Мне кажется, если я еще раз подумаю, то обязательно пойму, отчего судьба его столь злосчастна, — признается она. — Мог ли он избежать этих беспощадных поворотов судьбы или предопределено ему было?

— Курицын ошибся, когда связался с институткой Чечевинской. Эти молодые барышни! — ворчит он. Анна следит за направлением прохоровского взгляда и видит спину уходящей Началовой.

— Жестокость не была свойственна Курицыну, — продолжает она, — а всë равно стала подпоркой в горькие времена. Неужели в каждом из нас можно пробудить подобное?

Прохоров устало трет подбородок:

— Хотите на допрос — извольте. Только ваши вопросы нужно не танцору задавать, а Аграфене. Это она перекраивала детские души по своему разумению, она их ломала об колено… Курицын что — пешка. Аграфена фигура иного масштаба.

— Души — это не по моей части, — угрюмо отвечает Анна. — Я только в шестеренках сильна.

— Вот и ступайте покамест к своим шестеренкам. Я позову вас, когда Курицына со Шпалерной привезут.

* * *

И Анна спускается в новый кабинет Началовой, где ей еще предстоит настроить собранный накануне ликограф. Она раскладывает на столе инструкции отца, читает их внимательно. Ксению Николаевну же, как назло, тянет поговорить.

— Анна Владимировна, даже не знаю, как быть, — вздыхает она, возясь с перфокартами для определителя.