Согласившись с боссом - Оливия Хейл

— Наконец-то, — шепчет Виктор, начиная двигаться.

Все, что я могу — держаться, но я делаю это изо всех сил, обхватывая ногами его бедра и опираясь рукой о стойку позади себя. Звуки наших тел наполняют кухню, усиливаясь мрамором.

Сосредоточенность, смесь удовольствия и боли отчетливо видны на его лице.

— Посмотри вниз, — говорит он мне.

Я смотрю и думаю, что могу кончить только от этого вида, как он наполняет меня глубокими, размеренными толчками. Я не знала, что так бывает. Что я могу так хотеть.

— Ты нереальная, — говорит он, его голос звучит, как благословение. — Я сейчас кончу.

— Так кончай.

Он издает хриплый полу-смешок, этот звук проходит сквозь меня, задевая те части, что ноют так же сильно, как и то место между ног. Он потерял контроль, все это для меня.

Виктор обхватывает меня за талию, поддерживая, и ускоряется. Другая рука гладит мои влажные складки, растянутые вокруг него, и надавливает на набухший бугорок сверху.

Я стону от ощущения. Слишком много стимуляции, слишком много, и он не может…

Но он может, и я могу, мое тело разрывается на части во второй раз. Я вцепляюсь в его плечи и тянусь, находя ртом его голое плечо. Зубы впиваются в кожу.

Виктор ругается и ускоряется, бедра, как поршни, моя кожа впивается в кухонную стойку. Потом придется оттирать ее хлоркой.

Его руки сжимают мои бедра, пальцы впиваются в кожу.

— Черт возьми, Майерс.

Он кончает резкими, хаотичными толчками, которые отдаются болью на внутренней стороне бедер. Его грудь вздымается и опускается, шрам пульсирует от тяжелого дыхания. Я впиваюсь пальцами в его плечи.

«Не выходи», — думаю я. — «Еще нет».

Но Виктор выходит. Он отступает назад, рот расслаблен, волосы взлохмачены, он заправляется обратно в брюки. Рубашка все еще свисает с плеч, а грудь выставлена на великолепнейший, великолепнейший обзор. Он похож на бога, завоевателя, на мужчину, который глубоко удовлетворен.

Я соскальзываю со стойки и одергиваю платье вниз, прижимая бедра друг к другу. Отсутствие белья вдруг становится очень ощутимым.

Виктор окидывает меня взглядом, в его темно-синих глазах удовольствие.

— Это может все усложнить, но я думаю, мы не позволим этому случиться. Мы всегда хорошо срабатывались.

— Эм, — говорю я. — Да, это правда.

Он качает головой.

— Ты моя идеальная женщина, Сесилия. Бизнес всегда на первом месте.

Я тянусь за лифчиком. Он в раковине, ткань телесного цвета покрыта каплями воды.

— Бизнес на первом месте, — повторяю я.

Он воспринимает это как подтверждение.

— Спасибо за нереальный вечер, — говорит он, и затем его знакомая шагающая походка эхом разносится по коридору, когда он направляется к лестнице.

Что ж. Он потерял контроль, но ему не потребовалось много времени, чтобы вернуть его.

ГЛАВА 18 Виктор

Прошло три дня после инцидента на кухонной стойке, но близость с Майерс не утолила желания. Только усилила его, теперь потребность в ней чувствуется, как жар под кожей.

Мысль о чопорной Сесилии Майерс, тихой ассистентке и организационном гении, надевшей платье без белья на ужин с деловыми партнерами — это… что ж.

Чертовски горячо.

Но мысль о Сесилии, с ее широкими улыбками и дразнящими шутками, стоящей в спальне напротив моей и принимающей решение не надевать трусики, чтобы соблазнить меня?

От одной только мысли у меня встает.

Я тянусь под стол и поправляю ноющую эрекцию. Три дня после кухни — это слишком много, если говорить о части моей анатомии. У нее есть собственная голова в прямом и переносном смысле.

Она была сладкой на вкус в машине. Если закрыть глаза, я все еще слышу ее приглушенные всхлипы. Я вижу сокровище между ее ног и чувствую его вкус на языке.

Воспоминания никак не помогают моей концентрации или пульсирующей головной боли. И не унимают боль в штанах, но у меня нет времени решать эту проблему. Не сейчас. Не когда у нас с Майерс встреча через пятнадцать минут.

Она приходит минута в минуту, пунктуальна как всегда. Мы дома, но мой кабинет так похож на тот, что в «Exciteur», что трудно не проводить параллели. Единственное отличие — ее тапочки вместо туфель на каблуках.

— Привет, — говорит она. Волосы собраны в высокий хвост, на щеках румянец.

— Привет, — отвечаю я. Мы почти не разговаривали с тех пор, как переспали, хотя «переспали» — не то слово для взрывного траха на кухонной стойке. У нее свой распорядок, у меня свой.

Мне нужно как-то впихнуть в это больше секса.

— Ты в порядке? Выглядишь уставшим.

— Я в порядке, — говорю я.

Она садится на стул напротив моего стола, прижимая к груди папку.

— Хорошо, тогда. Мне есть чем с тобой сегодня поделиться.

— Давай.

Сесилия выдает отточенную презентацию, я слушаю, изредка мыча. Ее идея звучит как многие из сотен стартапов, о которых я слышал за эти годы. Беспокойство растет в моем животе, когда я понимаю, что она также звучит как многие из стартапов, которые проваливаются в первый же год.

Она протягивает мне обзор расходов и план расширения.

— Вот куда я направляюсь, — говорит она. — Накладные расходы значительные, но при достаточно быстром расширении я должна выйти на свои показатели.

Я постукиваю ручкой по бумаге. Все аккуратно и упорядоченно, как и все отчеты, которые она готовила для меня. По правде говоря, план, который она составила, впечатляет. Она мыслит далеко вперед. У нее четко прописана история бренда ее компании. Но.

— Твои цифры слишком велики.

Она наклоняется над столом и вырез ее футболки низко опускается. Я вижу верхушки гладкой груди.

Пульсирующая, ноющая боль.

— Я ошиблась в расчетах?

— Нет, уверен, ты все посчитала правильно. Но цифры слишком велики с точки зрения риска.

Ее широкие, мягкие губы опускаются вниз уголками. Они были обернуты вокруг моего члена всего три дня назад. Образ того, как она опускается на колени, прижимая меня к входной двери… берет инициативу. Смотрит на меня снизу вверх.

Господи, Сэнт-Клер.

— С точки зрения риска, — повторяет она, голос становится твердым. — Я хочу рисковать. Я видела, как ты и твои деловые партнеры постоянно рискуете. И это всегда окупалось.

Я провожу тыльной стороной ладони по рту, скрывая улыбку.

— Не всегда. У меня были сотни сделок, которые срывались.

Ее глаза впиваются в мои.

— Правда?