Любовь и долг Александра III - Елена Арсеньева

Мне очень приятно слышать, что Вы повторяете о своем желании оставить меня подле Вас. Я даже не могу найти слов, чтобы объяснить Вам, как была тронута, поняв, что Вы все еще видите во мне одну из Ваших дочерей. Вы знаете, дорогой папа, какое значение я этому придаю, и ничто не может меня сделать более счастливой. Вот мы уже шесть месяцев без нашего любимого Никсы. И только год, как я увидела его отъезжающим в полном здравии! Все это время было мучительно для меня со всеми этими дорогими воспоминаниями о моей недолгой мечте о счастье, за которое я никогда не перестану благодарить небо. Но что я могу ответить Вам? Моя потеря такая недавняя, что сейчас я просто боюсь проявить перед ней свою непреданность.

Я хотела бы услышать от самого Саши, действительно ли он желает быть вместе со мной, потому что ни за что в жизни я не хочу стать причиной его несчастья. Да и меня бы это скорее всего тоже не сделало бы счастливой. Я надеюсь, дорогой папá, Вы понимаете, что´ я этим хочу сказать. Но я смотрю на вещи так и считаю, что должна об этом честно сказать Вам.

Король прочитал и молча кивнул, отводя подозрительно блеснувшие глаза. Королева Луиза молча поцеловала дочь. Фредерик обнял сестру. В общем-то, сказать тут и в самом деле было нечего!

Фредди не обмолвился сестре о том, что видел, как она среди ночи прошла по дворцу в ту комнату, где они к Никсой после объяснения в любви написали алмазом на оконном стекле свои инициалы: N и D. Минни долго плакала, потом поцеловала чуть видные на стекле буквы и ушла, не оглядываясь.

Итак, она все для себя решила, но предоставляла цесаревичу Александру право сделать первый и окончательный шаг к ней… Теперь оставалось только ждать, когда он его сделает и сделает ли вообще.

– Как вы легко прыгаете!

– Да что же делать, ваше императорское высочество!

– Я просил вас так не называть меня, хотя бы когда мы танцуем!

– А как мне вас называть, августейшее дитя?

– Какое я вам дитя?!

– Вы младше меня на год, значит, сущее дитя.

– Вот погодите, Мария Элимовна, я как рассержусь, да как наступлю вам на ногу!

– Ах, но почему же, как вы думаете, я так высоко подпрыгиваю? Да чтобы уберечь свои бедные ножки от ваших…

– Ножищ? Лапищ? Ну-ну, высказывайтесь, какое определение вы придумали для моих неуклюжих и громадных нижних конечностей?

– Да вы меня дурочкой считаете, что ли? Разве я враг себе? Я вам выскажусь, а вы меня… в крепость! В кандалы! В ссылку!

– Да бог с вами, Мария Элимовна, неужели вы меня в каких-то опереточных злодеях числите? Не стану я опускаться до подобных банальностей! Я придумаю что-нибудь пострашнее. Поужаснее. Специально для вас.

– Ах, батюшки мои, да у меня ноги подкашиваются. Я уже и танцевать не могу… Ах, что вы делаете? Ваше императорское… Александр Александрович! Отпустите меня немедленно!

– Ну вы говорите, что танцевать больше не можете. Я сам буду танцевать, а вас – нести. И ножки ваши уж, наверное, не отдавлю в таком случае!

– Отпустите меня! Иначе опять бабуля Тизенгаузен устроит мне ужасную выволочку!

– А я не дам вас в обиду. Никому не дам!

– Ах, но что же вы сделаете? Побьете гофмейстерину вашей матушки?

– Никого я бить не стану, а вот так возьму вас на руки… и подниму высоко-высоко! И никто вас никогда не достанет! Никогда!

Печальное лето 1865 года императорская семья и двор, как обычно, провели частью в Петербурге, частью в Царском Селе. Потом вернулись в Петербург, но Александр особой разницы не заметил. Он постоянно был очень занят – отец постепенно вводил его в курс обязанностей наследника, от чего он прежде был далек, а теперь приучался к государственной деятельности. Император приглашал сына на доклады министров, отправлял ему некоторые деловые бумаги для ознакомления, причем Александр должен был не просто читать их, но и высказывать свое мнение.

Ему было очень трудно. Собственное тугодумие и незнание практических вещей поражали и уязвляли его. Хотелось судить об этих важных вещах более основательно и серьезно. Приходилось учиться, много читать, переделывать себя… Александр понимал: то, что раньше сходило за безобидную простоту, теперь может оказаться, совершенно по пословице, хуже воровства. Он сознавал, что обычай и этикет – истинный царь в придворном обществе, даже император вынужден ему подчиняться, а потому помалкивал, если что-то казалось ему неприятным, нарочитым, неискренним и вымученным. Впрочем, и раньше он мог об этом сказать лишь Никсе. Теперь Никсы не стало – приходилось поверять свои тайны и мучения дневнику.

Это был верный и молчаливый друг. Только ему можно было доверить, что Саша чувствовал в себе странное преображение, совершенно не связанное с грузом государственных дел, которые начали на него наваливаться. Ну вот, например, изменилось его отношение к балам и танцам.

Ему всегда казалась глупостью устраивать балы накануне Великого поста, как если бы у всех возникало неодолимая потребность вдоволь набесноваться перед сорока днями воздержания от удовольствий. Каждый день балы, причем не только во дворцах, но и по всему Петербургу! Года два назад даже стишок какого-то Курочкина ходил, такой же смешной, как фамилия автора: