Ее святой - Хармони Уэст

Он больше никогда не прикоснется к моей музе.

Я закрываю дверь и расстилаю полотенца, чтобы лужа крови не растеклась по комнате, запах меди ударяет мне в нос.

Я вздыхаю.

— Ну и бардак вы заварили, профессор. Надеюсь, у вас есть отбеливатель.

Сейчас он обмякает, быстро теряя сознание от потери крови. Я должен действовать быстро. Я хочу, чтобы он почувствовал эту последнюю волну агонии.

Кончиком ножа я провожу по его тазу.

Он медленно качает головой, слабый стон вырывается из его горла от ужаса, который, он знает, приближается.

— Для профессора вы думаете членом гораздо больше, чем своим мозгом. — Я сильнее вонзаю кончик ножа. — Я думаю, пришло время исправить это, не так ли? Убедитесь, что теперь у вас есть только одна голова, которой вы можете думать.

Его подбородок опускается, глаза закрываются, когда я орудую ножом.

Его глаза распахиваются.

Даже с кляпом во рту его крики эхом отдаются в маленькой комнате. Кровь скапливается у него между ног, стекая на пол.

Браяр будет так счастлива, когда услышит весть о его кончине.

Я жду, пока его тело не обессилеет, а сердце перестанет биться, прежде чем принимаюсь кромсать его на куски.

Нэнси следит за порядком в доме. В прихожей полно мешков для мусора, резиновых перчаток и бутылок с отбеливателем. Может быть, она планировала сделать это сама, а я просто опередил ее.

Это к лучшему. Нэнси не нужна его кровь на своих руках. Мои руки уже давно запятнаны кровью, которую никогда не отмоешь. Что еще нужно?

Уже больше трёх часов ночи, а я выношу останки профессора. Ванная чище, чем когда я его встретил. Нэнси это оценит.

Как только его тело охвачено пламенем, я отплевываюсь и дышу ртом. Хуже горелой плоти пахнет только разлагающееся тело недельной давности.

Вот почему разумно не заводить соседей. Никому не нужно знать, почему костер на вашем заднем дворе пахнет таким приторно-сладким запахом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

БРИАР

Я просыпаюсь перед рассветом, не понимая, что разбудило меня так рано, пока чья-то рука не обвивает мою талию.

Я кричу и вырываюсь из его хватки.

На этот раз Сейнт одет в другую маску — черную лыжную, как будто он пытается защитить свою кожу от холода. На его рубашке засохло темное пятно.

Кровь.

Я прикрываю рот рукой.

— Что, черт возьми, произошло?

— Ты в порядке? — настойчиво спрашивает он. Сквозь отверстия в маске его темные глаза озабоченно поблескивают.

— О чем ты говоришь? Я в порядке. Это у тебя кровь идет.

— Я видел, как этот ублюдок прикасался к тебе, — рычит он. — Я видел, как ты убегала от него.

Конечно, Сейнт был где-то в том баре и наблюдал за нами из тени. Единственное потрясение заключается в том, что он смог сохранить самообладание.

— Я так сильно хотел последовать за тобой, обнять тебя, но сначала я должен был решить проблему. Теперь скажи мне. Ты в порядке?

Сначала я должен был решить проблему. На рубашке не его кровь.

Это кровь доктора Барретта.

Мой желудок скручивает, и я прикусываю губу с такой силой, что во рту появляется металлический привкус. Это не может повториться.

— Я в порядке. — Мои слова выходят неуверенными. — Тебе стоит уйти.

Он качает головой.

— Я не уйду. — Он хватает мою руку своей ладонью и прижимает ее к своему паху. — Я хочу тебя. И я знаю, что ты тоже хочешь меня.

— Я не хочу, — шепчу я, сердце бешено колотится.

— Если бы ты этого не хотела, ты бы до сих пор не была со мной в этой постели.

Между нами повисает тишина, когда я понимаю, что он прав.

— Это моя кровать! — Я огрызаюсь.

Сейнт наклоняется ближе, снимает маску и бросает ее на пол.

— А ты моя муза.

— Почему ты убил его? Почему? — шепчу я.

— Потому что я не мог больше ни секунды видеть, как он причиняет тебе боль. — Его глаза темнеют, превращаясь в угли, словно сцена, когда доктор Барретт ощупывает мою ногу, снова разыгрывается перед ним. — Потому что я не смогу жить в ладу с самим собой, если не сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя.

— Я не нуждаюсь в твоей защите. И уж точно мне не нужно, чтобы ты убивал людей ради меня. — Я опускаю голову на руки. — Полиция уже думает, что это я дала Остину наркотики, которые убили его. Когда они узнают, что мой жуткий босс мертв, ты не думаешь, что они подумают на меня? Как то, что меня бросили в тюрьму за твои преступления, может защитить меня?

Он хватает меня за руку, сжимая.

— Я бы никогда не позволил им забрать тебя у меня.

Я вырываюсь из его хватки.

— Возможно, у тебя нет выбора. И если они попытаются повесить что-нибудь из этого на меня, я брошу твою задницу под грузовик и буду смеяться, когда он тебя переедет.

Он качает головой.

— Как ты можешь сердиться на меня? Я избавился от ужасных людей, чтобы обезопасить тебя. Это они хотели причинить тебе боль. Это они не заботились о тебе. Никто никогда не любил тебя больше, чем я. Да, твоя мать и Мак любят тебя, но я бы умер за тебя. Я бы убил за тебя. Я скорее утону в крови всех мужчин, которые попытаются причинить тебе боль, чем позволю им тронуть тебя хоть пальцем. Я пойду на все, использую любые необходимые средства, чтобы обезопасить тебя. Я не враг, Браяр. Я твой лучший союзник. Твоя вторая половина. С тобой ничего плохого не случится, пока я рядом. Полиция даже не найдет тело профессора, так что повесить на тебя убийство не удастся. Не думай, что я не продумал каждый сценарий, поскольку ты — моя единственная забота. Теперь у тебя будет все, чего ты хочешь, — работа твоей мечты, босс, который не будет сексуально домогаться тебя, и родственная душа, которая живет и дышит для тебя. Я здесь не для того, чтобы разрушить твою жизнь, напугать тебя или причинить боль. Я здесь, чтобы исполнить каждое твое желание. Все, что я могу дать, это — твое.

Теперь я дышу тяжелее, сердце колотится о грудную клетку, но больше не от страха. Я должна был догадаться, что признания С.Т. Николсона в любви будут похожи на те, которые он пишет в своих романах. Но даже мечтательные вымышленные мужчины, о которых он