Все ведьмы - рыжие - Елена Звездная

Мама, поправив растрепанные волосы, как делала всегда, когда нервничала, всхлипнула и попросила:

– Входящие посмотри.

Я молча достала телефон, включила – входящий был только один и то номер незнакомый. Так же молча протянула телефон маме… Трубку взял отец, быстро просмотрел, побелел, показал маме. Мама просто в шоке смотрела на монитор айфона, потом так же изумленно на меня, чтобы выдохнуть:

– Мы звонили тебе… Всю ночь практически! – Она сорвалась на крик.

Отец, поправив несвежую рубашку, видимо, он со вчера так и не переоделся, хрипло добавил:

– Вечером позвонила Катя, спросила, как ты добралась и почему не отвечаешь… – Папа отвел глаза.

За него мама сказала:

– Мы знали, что ты сидишь с Ромкой, когда Катя в ночную смену работает. – Мама тоже глаза отвела.

Нормальненько!

И тут папа добавил:

– Потом звонил Евгений Александрович, интересовался, доехала ли ты домой, и когда мы сказали, что нет, он приехал.

Мама выдохнула и, глядя на меня, едва слышно спросила:

– Риточка, что происходит? – Я не успела ответить, как она продолжила: – Ты волосы перекрасила! В доме разгром! В твоей комнате выломана дверца у шкафа, а Евгений сказал, что в квартире утром ты была не одна! Рита!

Судя по тому, что у мамы задрожал подбородок, сейчас будет истерика. Я ее последний раз такой видела, когда отец из дома уходил. Еще раз глянула на папу – бледный папа смотрел на меня, не скрывая готовности порвать всех и вся, кто меня обидел, мама едва сдерживалась. Устало вздохнув, я четко оттарабанила:

– Не пила, не кололась, в групповых извращениях не участвовала, в негрупповых тоже. Меня никто не насиловал, ни к чему не принуждал, ночевала у друга, он спал в другой комнате. А вчера утром – да, был Игнат. Он есть хотел, я отказывалась готовить ему завтрак, в результате он мне волосы покрасил, я ему голову побрила, мы с ним квиты. Потом Игнат пожарил мясо и меня заодно накормил. На этом все.

Мама молча привалилась к стенке и начала по ней медленно сползать, а папа чуть хрипло сказал:

– Евгений Александрович интересовался, что у двери делает мой ботинок с иголками и стеклом.

Вспомнила, что утром пыталась отвадить мускулистых Гарриков Поттериков с помощью рунетовской магии – не сработало.

– Это я Игнату мстила за испорченные волосы, – почти правда же.

Родители переглянулись, мама, поднявшись, спросила:

– А ночевала ты у… Игната?

– Нет, – все так же честно призналась я, – у друга яойщика.

Мама удивленно на меня посмотрела, отец побледнел, он аниме не смотрел и был не в теме в отличие от мамы, которая и спросила:

– И… что вы делали?

– Платье в стиле хендмейд, я у него была моделью, – смотрю четко в глаза, говорю совершенно спокойно.

– Яойщик? – переспросил отец.

– В смысле голубой, – объяснила мама и уже мне: – Ритулечка, а может, ты себе нормальную подругу заведешь? Девушку в смысле.

– Они не такие талантливые, – несу абсурд, но родителей, видимо, впечатляет.

– Ну да, согласна. – Мама обожала Элтона Джона. – Но, Рита, ты должна была сказать, где будешь.

И вот тогда, не скрывая обиды, я честно ответила:

– Вы никогда не интересовались, где и с кем я ночую. – Горечь скрыть не удалось, и слезы в глазах явно заблестели.

Папа опустил голову и тихо сказал:

– Прости.

– Мы просто знали, – тоже едва слышно, произнесла мама.

– Нужно было мне сказать. – Я с трудом сдерживала слезы. – Может, тогда я не чувствовала бы себя никому не нужной.

Не дожидаясь их реакции на мои слова, просто ушла в комнату, глядя исключительно под ноги. А там, подключив mp3 к колонкам и врубив на всю громкость «Домино» от «Rammstein», начала собираться в универ. Громкая музыка била по ушам, комната время от времени становилась смазанной, но вытирание слез помогало восстановить четкость изображения.

Натянув джинсы от мавок, я встала перед зеркалом. Что сказать – молочная река кисельные берега сделала свое дело, теперь я была очень похожа на анимешную няшку. Вид несколько портили красные глаза и припухший нос, но это мелочи, факт в другом – мне требовалась новая одежда, в частности, белье, так как лифчик жал неимоверно, и радовало, что носила я джинсы свободного кроя, которые теперь уже не висели, но смотрелись прилично. А главное, прикрывали мои нижние девяносто, но вот с бюстом посложнее. Свободных маек у меня практически не было, вчерашняя с разрезами для универа не годилась. Глянула на рюкзак, в котором коварно утащила синюю стужевскую майку… Ну, он мне сам ее дал.

* * *

На лекцию по правоведению я явилась вовремя, аккурат за пять минут до начала занятия.

– Всем привет, – сказала на входе в аудиторию и, ни на кого не глядя, потопала к своему привычному месту во втором ряду.

Села, вытряхнула из рюкзака ручку, конспект, внушительный учебник, отключила телефон, открыла книгу и начала безразлично пролистывать заданный на дом материал. Как-то запоздало до меня начало доходить, что в аудитории подозрительно тихо и вообще мне никто на приветствие не ответил.

С некоторой настороженностью прислушалась к окружающей тишине, вскинула голову, посмотрела на Колю Сваченко, тот почему-то посмотрел на окно. Оттуда и донеслось:

– Маргош, вот так вот демонстративно не замечать меня, это уже хамство.

Я даже смотреть не стала, с ходу узнав голос Князя. Просто молча вернулась к чтению учебника, сделав вид, что меня тут вообще не присутствовало. Не то чтобы действительно хамство, но один момент мне не понравился – родители звонили всю ночь, почему на телефоне не высветилось ни единого пропущенного вызова? А все очень просто – их стерли. Вопрос в том – кто? Ну вот точно не Генри.

– Маргарита, – Князь, не удовлетворившийся моим молчаливым игнором, подошел, встал за спиной, наклонился, упираясь обеими руками в стол и заключая меня в шалашик из собственного тела, – мне так нравится видеть на тебе эту маечку…

– Стужев, – я сжала руки в кулаки, просто чтобы сдержаться и не устраивать сцен при одногруппниках, хватило вчерашнего электората на остановке, – пожалуйста, давай ты сейчас просто уйдешь. Вот просто возьмешь и уйдешь, пожалуйста. Если ты так сильно хочешь, мы потом поговорим. Сейчас просто уйди… пожалуйста.

Руки Князя исчезли с моего поля зрения, но я зря надеялась на наличие у него хоть какой-то совести. В следующее мгновение мой стул взяли за спинку, развернули, а великий Александр Стужев в белоснежных брюках и темно-синей майке, под цвет глаз, присел на корточки, взял за подбородок, не позволяя вырваться, вгляделся в мое лицо, в старательно избегающие встречи с ним глаза и совершенно серьезным голосом спросил: