Божье око - Энса Ридс

— Массимилиано! Пожалуйста! — было нетрудно догадаться, что он собирался со мной сделать.

— Сегодня ночью, поэт, — он сделал шаг ко мне, переложив часть веса кувалды на левую руку, готовясь замахнуться, — я буду бить тебя этой кувалдой, а те врачи внизу со всех уголков мира, соберут тебя для меня по частям.

— На помощь! Кто-нибудь, помогите! Массимилиано, прошу! Прости меня! Прости! Нет! Нет! Нет! — кричала я в панике, чувствуя, как горит горло.

Я отчаянно пыталась отползти от него, но он с легкостью сокращал расстояние между нами.

— Не волнуйся, моя Даралис. Это будет похоже на поэзию, — с этими словами он навис надо мной. Я вытянула руки перед собой, крича и рыдая, умоляя о пощаде в эти последние мгновения, пока он поднимал кувалду над головой. Его серебристые глаза смотрели на меня с таким холодом, что я поняла — пощады не будет.

Кувалда обрушилась на меня в первый раз, ударив по виску. Боль была настолько невыносимой, такой мучительной, что крик застрял в горле, без шанса вырваться наружу. Мир перед глазами исказился, размазался в туманной пелене, прежде чем я почувствовала второй удар. На этот раз удар пришелся в левую коленную чашечку.

Слезы текли по моему лицу, смешиваясь с кровью, пока из меня вытекала теплая густая жидкость, окрашивая пол. Кровь заполнила рот, обжигая своим металлическим вкусом, когда он продолжал снова и снова избивать меня кувалдой.

Я почувствовала еще два удара, прежде чем реальность погрузила меня в нечто, что можно было бы назвать как самую мучительную смерть из всех возможных.

Я всё еще была в сознании, но тело уже не слушалось. Казалось, я уже была мертва, но боль продолжала пронзать каждую клетку, и каждый удар отзывался в мозгу яркой вспышкой.

Он обрушил на меня кувалду в очередной раз, потом еще раз, а потом еще раз — последний.

Я не могла представить, как выглядела ванная, как выглядел он, как выглядела я сама. Вероятно, всё окрасилось кровью, а части меня, наверное, разлетелись по всей ванной, словно осколки разрушенной мозаики.

Я лежала на холодном полу многомиллионного дома, как разбитая игрушка. В последние минуты своей жизни я осознавала всю абсурдность происходящего: обнаженная в ванной своего насильника, окруженная роскошью, которая только подчеркивала мое унижение. Надо мной гордо возвышался Массимилиано Эспозито — мой мучитель, мой убийца. В его правой руке безвольно покачивалась кувалда, омытая кровью. Кровью его любовницы — женщины, которую он никогда не позволит себе потерять. Даже через смерть.

Массимилиано был прав, это было похоже на поэзию. Больная, извращенная, темная поэзия, где каждая строчка написана болью, а каждое слово произнесено кровью.

Я была в ловушке — иначе не скажешь. Это было самое ужасное чувство в мире. Хотелось закричать,

Я была в ловушке — иначе не скажешь. Это было самое ужасное чувство в мире. Хотелось закричать, вырваться из этой черной пелены, увидеть хоть что-нибудь в этой темени, но тело меня не слушалось.

Как бы я ни боролась, я не могла вырваться из этого мрака.

Вокруг царила тьма. Не было снов, не было времени — только непроглядный, удушающий туман, и это сводило меня с ума.

И вдруг я услышала плач, от которого кровь застыла в жилах. Такой плач бывает только у тех, кто скорбит по умершим. Этот звук рвал душу. И я не могла не задаться вопросом: неужели это меня оплакивают?

Что если я умерла, а душа застряла где-то между мирами? Это и есть смерть? Ни света, ни конца, ни покоя. Лишь бесконечное пребывание в теле, ставшем чужим. Боже мой, куда я попала — в Ад или в Рай?

Эти рыдания не утихали, их горечь проникала в меня так, что мне самой хотелось заплакать, кричать в пустоту, звать на помощь.

— Помогите! Пожалуйста! — беззвучно молила, будто эти слова могли разорвать окружавшую меня тьму. Я пыталась спрятаться от этого всепоглощающего плача, заполнявшего всё пространство, словно густой аромат маминых пирогов, когда она пекла их на кухне. Но вместо уюта он приносил лишь боль.

Даже когда я проваливалась в забытье, мне казалось, что, быть может, это спасение. Но нет. Как только я вновь приходила в себя, плач снова накрывал меня волной.

— Прекрати! Хватит! — хотела закричать, но не могла. — Замолчи! Перестань реветь! — умоляла я, желая закрыть уши руками, но всё без толку.

Плакала, без сомнений, женщина. Так надрывно, так отчаянно умеют рыдать только женщины.

Я чувствовала, что еще немного — и точно сойду с ума. Но потом темнота снова затягивала меня, даря короткую передышку от этих рыданий. Но стоило очнуться — и опять этот звук, как страшная колыбельная.

Может, я мертва, и этот плач звучит на моих похоронах? Или так стонут другие потерянные души? А может... эти горькие рыдания принадлежат мне самой?

Мой мозг будто отключился. Я не могла думать. Вопросы роились в голове, но разум отказывался искать ответы, будто даже не пытался работать, чтобы найти выход из этой мрачной мглы. Но однажды рыдания превратились в тихие всхлипы.

— Д... Даралис... — голос из темноты звучал хрипло и надломано.

— Эй! Ты меня слышишь?! Помоги мне! — молила я про себя, надеясь, что теперь, когда плач стих, она услышит мои беззвучные крики. Но всё безрезультатно — горло словно свело судорогой, слова комом застряли где-то внутри, не в силах вырваться наружу.

— Вытащи меня отсюда! Пожалуйста! — здесь так темно и холодно…

— Я не... Я не знаю, слышишь ли ты меня, но это Нирвана.

Нирвана? Кто такая Нирвана? Незнакомка? Подруга? Почему ее голос звучит так печально? Это плакала она?

— Сейчас позднее утро. За окном легкая облачность, но солнце всё равно пробивается сквозь тучи. Одно облако похоже на машину, а другое на… пенис, — она тихонько рассмеялась. Даже не видя ее лица, я могла понять, что смех был фальшивым, натянутым.

Я затихла на мгновение, перестав бороться с бездонной тьмой вокруг. Глаза устали тщетно искать хотя бы проблеск света. Я просто лежала с закрытыми глазами и слушала ее голос.

Как же хотелось, чтобы она продолжала говорить. Чтобы рассказала еще про этот облачный, но солнечный день. Ее голос — обычный, спокойный, был словно бальзам для моей измотанной души. После нескончаемых рыданий он казался почти спасением.

— В Венеции всегда идеальная погода, — сказала она внезапно. — Боже... — выдохнула она, прочистив горло. — Как же я ненавижу Венецию.

«Я ненавижу Венецию.»

Эти слова обрушились на меня, как