Суть дела - Эмили Гиффин

Во всех случаях свои расспросы она начинает как бы между делом, умело укачивая своего младшего в кенгурушке от Бьорна.

— Как дела у того маленького мальчика? — спрашивает она, как будто имеет смутное представление об этой истории. — Который получил ожоги у Крофтов?

— Отлично, — отвечаю я, не сводя взгляда с демаркационной линии между ее пепельными волосами и темными корнями.

— Ваш муж сегодня с ним?

— Точно не знаю. Я не спрашивала, — подчеркнуто говорю я, зная, что она не поймет намека.

И точно, она театрально вздыхает, оглядывается и понижает голос до свистящего шепота:

— Мой муж работает с его матерью. С Вэлери Андерсон. Они в одной юридической фирме. — Ее глаза загораются, когда она продолжает. — И он говорит, что она не ходит на работу уже несколько недель...

Я уклончиво мычу, а затем стараюсь перевести внимание Карли на ее собственных детей — это единственная тема, от которой она гарантированно получает больше удовольствия, чем от сплетен о других людях.

— Как мальчики? — спрашиваю я.

— Сумасшедшие, — закатывает глаза Карли, глядя на второго своего сына, одетого Винни-Пухом и методично срывающего хризантемы на клумбе Эйприл. Карли придерживается позиции «мой ребенок не может сделать ничего плохого» и спокойно позволяет ему истреблять цветы со словами: «Да. Они все такие».

В отличие от Фрэнка, думаю я, который регулярно завладевает моим блеском для губ, играете куклами Руби, а недавно заявил, что станет парикмахером, когда вырастет. Я делюсь этими подробностями с Карли, которая сочувственно наклоняет набок голову и весело говорит:

— Я бы не стала чересчур беспокоиться.

Подтекст ясен — мне следует серьезно озаботиться.

Я смотрю, как Винни-Пух топчет оборванные лепестки и размазывает их в пурпурные и розовые штрихи по подъездной дорожке, уверенная, что столь же усердно он давит и жуков. «Пусть уж лучше мой сын будет геем, — думаю я, — чем агрессивным богатеньким мальчиком, каким, кажется, обречен стать сын Карли».

— А это, видимо, Пятачок? — улыбаюсь я младенцу на руках Карли, в комбинезончике с ярко-розовой полоской и маленьким пятачком на носу, и оглядываюсь, пытаясь найти Тигру и Иа-Иа. Карли кивает, и я бормочу: — Очаровательный.

— Он не так очарователен в три утра, — устало произносит Карли, неся свою усталость как знак почета. — У меня есть няня... но все равно каждые два часа я встаю кормить его. Так что ничего хорошего.

— Это очень тяжело, — замечаю я, думая, как она мастерски подчеркнула два факта: она достаточно привилегированна, чтобы иметь помощницу, однако является преданной матерью, чтобы все равно вставать и кормить своего ребенка.

— Да. Конечно. Но это того стоит... Вы кормили?

«Не твое дело», — думаю я и собираюсь солгать, как не однажды делала в прошлом. Но вместо этого выпаливаю правду с чувством освобождения и больше не охраняю этот факт как постыдную тайну.

— Несколько недель. У меня не так хорошо все обернулось. Я бросила. Так всем было лучше.

— Мало молока? — шепчет она.

— Нет. Я просто вернулась на работу... а сцеживать было очень трудно, — объясняю я и замечаю Руби, которая изо всех сил выталкивает пронзительно кричащего Фрэнка из заднего окна сиреневого игрушечного автомобиля.

— Эй, Руби! Прекрати сейчас же! — кричу я с другого края лужайки.

— Сейчас моя очередь, — отвечает Руби; в ее голосе слышны истерические нотки. — Он не пускает.

— Ему два года, тебе — четыре.

— Два года — достаточно взрослый, чтобы делиться! — вопит она. К сожалению, справедливое замечание.

— Пойду разберусь, — говорю я, радуясь предлогу покинуть Карли.

— Вот когда пожалеешь, что их отца здесь нет, а? — говорит Карли и улыбается мне самой лучшей своей улыбкой, означающей: «Моя жизнь лучше твоей».

Позднее этим вечером, когда дети спят и свет на крыльце погашен, я, пытаясь устоять перед конфетами, мысленно возвращаюсь к самодовольной улыбке Карли. Я

спрашиваю себя, не показалось ли мне это — не компенсирую ли я собственную неудовлетворенность, чересчур переживая или оправдываясь из-за работы Ника. Меня вдруг осеняет: Карли не единственная в своем роде, все женщины сравнивают свои жизни. Мы знаем, чьи мужья много работают, кто чаще помогает по дому, кому удастся зарабатывать больше денег, а кто преуспел в сексе. Мы сравниваем наших детей, примечая, кто спит всю ночь, не просыпаясь, кто ест овощи, обращаем внимание на их манеры, подбираем им нужные школы. Мы знаем, у кого лучший дом, кто устраивает самые веселые вечеринки, вкуснее всех готовит, хорошо играет в теннис. Мы знаем, кто среди нас самая красивая, у кого меньше всех морщинок вокруг глаз, у кого лучшая фигура — от природы или благоприобретенная. Нам известно, кто работает полный день, кто сидит дома с детьми, кому удается и то и другое, да еще, по виду, и с легкостью, а кто ходит по магазинам и ленчам, пока все это делает няня. Мы все это обдумываем, а затем обсуждаем с подругами. Сравниваем, а затем делимся по секрету — вот что делают все женщины.

Разница заключается только в том, думаю я, зачем мы это делаем. Для того чтобы оценить свою жизнь и успокоиться, осознав свою нормальность? Или мы состязаемся, наслаждаясь недостатками других, ощущая при этом свое превосходство?

Звонит телефон, избавляя меня от неудержимых мыслей и неразвернутого батончика «Твикс». Я вижу, что это Ник, и поспешно отвечаю.

— Привет! — здороваюсь я с таким чувством, будто мы не разговаривали несколько дней.

— Привет, дорогая, — отвечает он. — Как все прошло вечером?

— Было весело, — говорю я и пересказываю основные моменты — как Фрэнк все время повторял: «Угости или угости», — а Руби напоминала ему, чтобы он благодарил, как гордилась всякий раз, получая комплименты от старших девочек по поводу своего костюма. — Но, конечно, без тебя было совсем не то. Нам тебя не хватало.

— Я тоже скучал, — говорит он. — По всем троим.

Я откусываю маленький кусочек от батончика, зная, что попалась на этом роковом, первом кусочке.

— Ты едешь домой?

— Скоро.

— Как скоро?

— Очень скоро. Но не жди меня...

Я глотаю шоколад с чувством разочарования и проигрыша, на смену которым приходит стыдливое облегчение, что никто не видит сейчас выражения моего лица, когда я даю отбой, приканчиваю шоколадный батончик и иду спать одна.