Триумф в школе Прескотт - Кейтлин Морган Стунич

и я впилась ногтями ему в затылок, вероятно, пустив кровь. Ему, казалось, было поебать. — Лишь раз, я подумал, может, я смог бы доказать, что моя любовь не эгоистична, — Вик снова посмотрел на меня, и наши носы соприкоснулись. Было ощущение, что он хотел, продолжит говорить, но магнитное притяжение его губ к моим делало сложным сохранением любой дистанции. — Я не слишком горд, чтобы признать свои ошибки.

Он опустил меня, а потом, к моему большому удивлению, опустился на свои гребанные колени.

Я лишь уставилась на него, мое сердце колотилось в тихом помещении старого дома, запах затхлости и давно похороненных воспоминаний присутствовал в каждом моем вздохе.

— Что ты делаешь? — спросила я, когда Вик посмотрел на меня снизу-вверх, татуированный бог, преклоняющий колена ради моего, и только моего, блага.

Я готова поспорить на каждый доллар из этого наследства, что он никогда не делал этого ради другой женщины. Черт, я готова поспорить, что он никогда не делал этого для кого-то из парней.

— Знаю, иногда, кажется, что я все время точно знаю, что делаю, но это не так. Несмотря на все, мне всего лишь восемнадцать лет, и я разбираюсь по ходу, — Вик посмотрел на меня, садясь на пятки. — Я не слишком горд, чтобы признать это, — он снова замолчал, словно ждал чего-то от меня.

— Тогда давай разбираться вместе, — сказала я, коснувшись стороны его лица и любя то, как почти непроизвольно закрылись его глаза, словно мое прикосновение — это наркотик, от которого он с радостью передохнет, как, я уверена, уже передохнули десятки бывших жителей Прескотта в этом самом доме. Это не совсем приятная метафора, но в мире не так уж и много чего приятного. Если только, как предположил Каллум, боль не станет приятной для тех, у кого ее слишком много. — Не отталкивай меня в сторону, потому что твои эмоции слишком сильные или потому что ты не знаешь, что делать, или слишком напуган.

Вик фыркнул и наклонил голову. Когда он поднял взгляд, я видела это на его лице: вот она — правда. Я ужасала его до такой степени, как он никогда не боялся чего-то раньше. Я понимала эту эмоцию, потому что тоже ее чувствовала — это почти неизбежное погружение в трагедию. Все в нас казалось трагичным, правда, как одна из тех старых сказов с не очень счастливым концом.

— Последний раз я боялся вот так, когда мне было пять. Это был день, когда Офелия и мой отец обсуждали, кто будет заботиться обо мне. Причина, по которой я был пиздец как напуган в тот день, заключалась в том, что я беспокоился, что это будет она, что она возьмет меня за руку и утащить меня от моего абьюзивного отца-алкоголика и из кошмара Южного Прескотта. Потому что, несмотря на все, она была худшим из двух зол, — веки Вика опустились на его темные глаза, словно мысли увлекли его. — Я...,— начал он, но затем, казалось, что бы он ни хотел сказать, застряло у него во рту по пути на выход, это была уродливая, кровоточащая правда. — До этого…

Мое сердце замерло и застряло в горле, а потом я поняла, что больше не могла стоять. Я опустилась на колени перед ним, чтобы мы были лицом к лицу, всего лишь два подростка со старыми душами и горой карт, сложенных против них.

Но знаете, в этом веселье. Видеть, как побеждает аутсайдер. Вот, чего я хотела: какого-то доказательства, что справедливость и месть существуют, что плохие люди могут быть наказаны, что хорошие могут победить, даже если это редкость. Надежда, точно. Штука с крыльями…

— Она прикасалась к тебе, не так ли? — спросила я, потому что это единственное, чего я никогда не ожидала увидеть в прошлом Вика.

Он был настолько осторожным человеком. Он так хорошо скрывал свою боль. Он маскировал ее своим доминированием. Но он только что стал взрослым, и не оставил всю эту детскую боль и травму позади, как он думает.

— Ее…, — выдохнул он, глядя в мое лицо с серьезным выражением лица, выдающим весь этот многострадальный страх. — Ее друзья. На роскошных вечеринках…, — он замолчал и облизал свои губы, на мгновение, закрыв глаза и проведя обеими руками по лицу. Он надолго задержал их там, а потом опустил их себе на колени и посмотрел на меня с выражением лица, сделанного из обсидиановых глаз и резкого, как опасный нож, рта. — Это, это…извращение, оно уже давно протекает в Спригфилде. Это не ново. Ничто из этого.

Какое-то мгновение я сидела на месте, пальцы подрагивали на моих коленях. Моя голова была забита белым шумом гнева. Это то, с чем я сталкиваюсь уже очень и очень давно. Но, как неоднократно предупреждал меня Виктор, я должна контролировать его и бросить его в нужное время, в нужную цель.

— А затем они забрали моего ребенка…, — прорычал он, и я закрыла глаза, мое тело ломалось от количества мурашек. — Они отняли у меня моего гребанного ребенка, — из меня вышел вздох, когда он обхватил меня руками и притянул к себе.

Почему-то уже ожидая этого движения, я обвила руки вокруг его шеи и прижала его так, словно от этого зависела судьба вселенной.

Полагаю, что, блять, так и есть на самом деле, раз, так получилось, что он — центр моей вселенной.



10

Девочки Стейси согласились встретиться со мной в салоне маникюра в конце квартала. И под салоном маникюра я имела в виду ту девушку, чья тетя сделает вам маникюр за пятнадцать баксов, а выглядеть он будет так, будто вы заплатили три сотни в захудалом заведении в Оук-Парке со странным французским названием.

— Покойся с миром, любимая, — сказала одна из девушек, хмуро и мокрыми глазами смотря на свои розовые ногти в форме балерины. — Черт, прости, — она провела рукой по лицу и покачала головой. — Подруга, дело с ногтями идет в гору. Просто…это тяжело без Стейси, понимаешь?

— Это все моя вина, — сказала