Эндорфин - Лана Мейер

– Он изменил мне, – говорю я спокойно, и голос звучит ровно, почти безразлично. – Прямо сейчас. Эвелина прислала мне видео, и не говори, что это дипфейк.

Ника смотрит на меня, как на сумасшедшую и качает головой. Достаёт телефон, набирая кому-то, и я слышу, как она говорит быстро и нервно:

– Да, это я… Нужна команда кризисного PR… Немедленно…

Николь отключается и бросает новый взгляд на меня, в ее глазах смесь злости, сочувствия, отчаяния:

– Мия, удали видео. Сейчас же. Ты не понимаешь. Ты только что усугубила скандал в тысячу раз. Акции ATLAS рухнут ещё сильнее. И Кайс выиграет.

– Пусть, – бросаю я. – Мне всё равно. Как и ему все равно, когда он, наверняка, нажрался запрещенных веществ и пошел в клуб, вставлять член в другую телку. И вещества здесь не оправдание предательству.

– А что если это не так? Что если он не запихивал ни в кого свой член? Ты увидела это?

– Возможно, ему это не удалось, потому что он так нажрался, судя по видео, что у него упал, – психую я. – Но я увидела достаточно, чтобы осознать, что если бы его инструмент был бы в рабочем состоянии, он бы сделал этот шаг. И меня задолбало, что мужчины считают это нормой, в то время как девушки хранят лебединую верность. И судя по просмотрам моего видео, ни одна я оказалась в подобной ситуации.

Черт возьми, я уже не знаю, на чьей стороне я нахожусь.

Кажется, мы все скоро пойдем ко дну…зато вместе.

ГЛАВА 14

Дэймос

Просыпаюсь в шесть утра с головой, которая гудит как трансформаторная будка, с привкусом виски и таблетки во рту. С ощущением, что последние двенадцать часов были чужими, не моими, как будто кто-то другой сидел в том клубе и пил, и позволял себе не самые адекватные вещи.

Встаю, направляюсь в ванную и смотрю на себя в зеркало: человек, который смотрит на меня в ответ, мне не нравится – не потому что помятый и опухший, не потому что под глазами залегли тени, а потому что в глазах срывается нечто, чего я не видел там давно. Что-то похожее на потерянность, и это невыносимо. Это хуже любого похмелья.

Возьми себя в руки.

Ты Дэймос Форд.

Принимаю холодный душ, выбивающий остатки ночи из головы, потом надеваю костюм и перехожу к утреннему кофе, разглядывая на плантшете отчет сдужбы охраны. «Любуюсь» своим разбитым Rolls-Royce: капот в глубоких вмятинах, лобовое стекло покрыто паутиной трещин, фары лежат осколками на бетонном полу. Ну и надпись говорящая:

БАБНИК

Первой реакцией выступает горячая ярость, мгновенная, поднимающаяся снизу живота и заполняющая грудь, но потом на ее место приходит что-то другое и неожиданное. Мне смешно…и честно говоря, я восхищаюсь глупостью и смелостью Мии, тем, как она не притворяется, не держит лицо, не проглатывает унижение молча, а берёт молоток и бьёт, бьёт, бьёт, пока не становится легче.

Она не сломалась.

Она взорвалась.

Достаю телефон и открываю TikTok – ее видео уже набрало четыре миллиона просмотров, и комментарии сыпятся как снег. Я читаю их, и что-то в груди сжимается. Не от стыда, от чего-то другого. От понимания, что я дал ей повод так поступить.

Хватит.

У тебя нет времени на самобичевание.

У тебя есть работа.

Сутки проходят как в тумане, но это поверхностный туман. Под ним голова работает чётко, методично, выстраивает ходы, просчитывает варианты, потому что кризис это не время для эмоций. Кризис это время для действий, и я предпринимаю их: звоню Николь, изучаю цифры и читаю отчёты, отвечаю на письма, которые накопились за ночь, и всё это время в голове крутится одна мысль – не про Мию, не про машину, не про видео, а про козыри, имеющиеся у меня, но еще не выложенные на стол.

Траст. Архив. Документы, которые Николь нашла.

Дункан и Максвелл думают, что знают, чем эта история закончится. И рано списывают меня со счетов, наблюдая за моим стремительным падением.

Пора им объяснить и раскрыть карты.

***

Наша встреча назначена на восемь вечера, в закрытом и приватном ресторане, где нет чужих ушей и камер. Где можно говорить о вещах, которые не произносят вслух в конференц-залах и я прихожу первым, заказываю стейк и сажусь у окна. С легким волнением размышляю о том, что собираюсь сделать, и о том, как это называется.

Шантаж.

Называется шантаж.

Некрасивое слово.

Но иногда некрасивые слова описывают необходимые действия.

Иногда единственный способ выиграть – это играть теми картами, которые есть, а не теми, которые хотелось бы иметь.

Дункан приходит в восемь ровно и садится напротив, разглядывает меня оценивающе. В глазах упрямого и важного деда уже запечатлен готовый приговор. За столом царит тишина.

Максвелл появляется через две минуты и молча садится с нами, кивая официанту. Без всяких приветствий я первым начинаю говорить.

– Я хочу рассказать вам историю, – произношу я скучающим тоном, как будто рассказываю что-то неважное. – Про одну семью. Врач и юрист. Они жили в Женеве много лет назад, но погибли.

Они оба внимательно смотрят на меня, явно заинтригованные моей уверенностью при нынешнем положении дел.

– Официальная версия их смерти – крушение вертолёта, – продолжаю я. – Это был якобы несчастный случай. Дело закрыли за две недели. Тела кремировали немедленно.

Максвелл явно напрягается и, едва ли не подавившись своим вином, ставит бокал на стол:

– К чему ты клонишь?

– Этот врач, – объясняю я, – имел доступ к медицинским данным очень влиятельных людей. Я говорю о людях, принимающих решения о войнах и деньгах, и судьбах стран, – смотрю на него, не отвожу взгляда. – Болезни, зависимости, диагнозы, которые никогда не должны были выйти за пределы кабинета врача. Юрист собирала доказательства по делам о коррупции и военных преступлениях. Финансовые схемы, показания свидетелей, имена людей, которые официально кристально чисты…

Дункан напрягается и сдвигает брови к переносице:

– Дэймос…

– Они создали архив, – говорю я не останавливаясь. – Зашифрованный и надежно защищённый. Переданный через траст единственной наследнице – их дочери, – мой голос остается ровным, и я смотрю на них обоих по очереди, спокойно. – Траст открывается через четыре месяца. Моя жена станет владельцем архива, содержащим информацию о сотнях людей. И теперь вы понимаете, почему её так старательно уничтожают, – продолжаю я тише, почти небрежно, как будто говорю об очевидном. – Слив с OnlyFans. Это точный выстрел, публичное унижение. Это не случайность и не месть брошенного мужчины.