Четыре дороги домой - Лебрута алей Ла

— Прости, — говорю.

— За что?

— За то, что врал. Двадцать лет. Тебе. Другим. Себе.

Она улыбается. Тепло. Грустно. Мудро:

— Не мне прощать. Земле прощать. Иди к ней. Скажи. Она услышит. Она всегда слышит тех, кто готов говорить правду.

И я иду.

Из тёплой избы — в холод. Из уюта — в дикость. Из лжи — в правду.

С посохом в руке. По снегу. По лесу. На северо-запад — туда, где Онего. Где древние камни. Где люди пять тысяч лет назад стояли и спрашивали у земли то же, что спрашиваю я.

Кто я?

Куда мне идти?

Где мой дом?

Лес принимает.

Молча. Без осуждения.

Деревья стоят — стражи, свидетели. Ветви шепчут что-то на языке ветра.

Снег под ногами — глубокий, мягкий. Посох помогает. Упираюсь — шагаю. Упираюсь — шагаю.

Солнце садится. Быстро. В четыре дня уже сумерки в январе.

Но я иду.

Потому что это — последняя дорога.

Пятая.

Которая ведёт не к женщине.

А к земле.

К той, кого нельзя обмануть.

К той, перед кем все мы — гости.

Временные.

Смертные.

Честные — или лжецы.

Я буду честным.

Впервые за двадцать лет.

Я скажу правду.

Земле.

Озеру.

Себе.

И может быть — она простит.

Одиннадцать дней с Айно прошли как один вдох. Мы не говорили о будущем — собирали травы в заснеженном лесу, молчали у печки, ходили к Онего смотреть на петроглифы. Она знала, что я решил, не спрашивала. Я знал, что она знает, не говорил. Между нами была тишина — не пустая, а полная, как чаша, наполненная до краёв.

На двенадцатый день, паркуясь у избы, я сказал вслух — себе, Айно, деревьям, земле: «Я инсценирую смерть. Для всех, кроме Этери. Сыну нужен отец, он растёт, он помнит моё лицо, я не могу его предать. Лия найдёт новую жизнь — она сильная, она справится, она всегда справлялась. Марина — у неё есть Марк, старший сын, отличный парень, он поможет ей с девочками, они вырастут хорошими людьми и без меня». Айно стояла на пороге, кивнула один раз, сказала: «Иди. Ты готов». И я поехал.

Завёл Тундру. Мотор взревел — живой, довольный, как зверь, которого наконец выпустили из клетки. Выехал из Кинермы — деревня осталась позади, маленькая, застывшая во времени, как фотография.

Дорога на юг. М18. Обратно. К Москве. К жизни, которую надо закончить, чтобы начать новую.

Первые десять километров — тишина. Только гул двигателя, шуршание колёс, скрип снега. Лес по обе стороны — плотный, тёмный, равнодушный.

Потом — голос с пассажирского сиденья:

— Ну что, поехали?

Оборачиваюсь.

Медведь.

Сидит. На сиденье. Огромный, бурый, еле помещается. Лапы на коленях, морда довольная, в зубах — что-то жуёт. Присматриваюсь — калитка. Карельский пирожок. Откуда взял?

— Ты... — начинаю.

— Я, — соглашается он. — Кто ж ещё? Ты думал, после всего, что было, я тебя одного отпущу? Нет, дорогой. Ты теперь со мной навсегда. Или я с тобой. Как посмотреть.

— Это галлюцинация.

— Конечно, галлюцинация, — соглашается медведь, доедая калитку и доставая откуда-то ещё одну. — Все лучшие вещи в жизни — галлюцинации. Любовь, вера, надежда, смысл жизни. Ты думаешь, они реальны? Нет. Все в голове. Я — тоже в голове. Но от этого не менее важен. Кстати, эти калитки — офигенские. Айно мастерица. Жаль, ты её бросаешь.

— Я не бросаю...

— Бросаешь. Инсценируешь смерть. Для всех, говоришь. А она — часть «всех», между прочим. Думаешь, ей легче от того, что ты не объявишь официально? Она всё равно потеряет. Просто тихо. По-скандинавски. Стоически. Но больно так же.

Молчу.

Потому что прав. Зараза.

— Ладно, проехали, — машет лапой медведь. — Не моё дело. Моё дело — сопровождать. Комментировать. Объяснять тебе, какой ты идиот. Это называется психоанализ. Слышал о таком?

— Слышал.

— Вот. Я — твой личный психоаналитик. Только бесплатный. И мохнатый. И ем твою еду.

Действительно, лезет в рюкзак на заднем сиденье. Достаёт термос. Открывает. Нюхает:

— Кофе? Серьёзно? В тундре? Ты же знаешь, что медведи от кофе дуреют?

— Ты — галлюцинация. Галлюцинации не пьют кофе.

— Ещё как пьют, — отпивает. — Ммм, крепкий. Хорош. Короче, поехали. Расскажи мне, Гоги — можно я буду звать тебя Гоги, а не Карху? Всё-таки мы теперь друзья. Близкие друзья. Ты же меня из своего подсознания вытащил, это дорогого стоит. Так вот, Гоги, расскажи, когда ты понял, что врать — твоя суперсила?

— Что?

— Ну, у людей разные суперсилы. Кто-то поёт. Кто-то считает быстро. Кто-то собирает кубик Рубика за десять секунд. У тебя — вранье. Ты врёшь так натурально, что сам веришь. Это талант. Редкий. Когда осознал?

Еду молча. Пытаюсь игнорировать. Не получается.

— Не знаю, — отвечаю наконец.

— А я знаю, — говорит медведь, достаёт ещё одну калитку. Откуда он их столько берёт?! — В детстве. Лет пять. Может, шесть. Папа спросил: «Ты разбил вазу?» Ваза лежала на полу, осколки, вода, цветы. Ты стоял рядом. Один в комнате. Очевидно же, кто разбил. Но ты посмотрел ему в глаза и сказал: «Нет. Это ветер». «Какой ветер, окно закрыто?» — «Не знаю. Но я не трогал». И папа... поверил. Потому что ты смотрел так честно, так искренне. Вот тогда ты понял: можно. Можно врать и сходить с рук. Главное — верить самому. И ты начал практиковаться. Двадцать лет практики. Результат — четыре жизни, три женщины, семеро официальных детей, девятнадцать неофициальных. Хотя стоп, неофициальных нет, я что-то путаю. Или есть? Ты сам помнишь?

— Нет, — честно.

— Вот видишь. Даже ты не помнишь, сколько раз врал. Это уже искусство. Это надо в музей.

Указатель впереди.

Синий. Потёртый. Но надпись — странная.

«Рагнарёк — объезд налево».

Притормаживаю.

— Что за...

— А, это, — медведь смотрит. — Началось. Дорога домой, помнишь? Она не обычная. Здесь реальность и вымысел — близнецы-братья. Иногда меняются местами. Рагнарёк — это, на всякий случай, конец света по-скандинавски. Если кратко: боги дерутся, волк съедает солнце, все умирают, мир горит. Весело. Хочешь посмотреть?

— Нет.

— Правильно. Объезжаем. У тебя своих концов света хватает.

Сворачиваю налево. По указателю. Дорога петляет. Уходит в лес. Темнеет — хотя ещё день, только час дня, но темнеет, как будто время тоже решило объехать реальность.

Медведь грызёт что-то ещё. Уже не калитку — яблоко. Хрустит громко.

— Слушай, а почему Этери? — спрашивает вдруг.

— Что?

— Почему она? Ты выбрал её. Оставил. Остальным — смерть, ей — жизнь. Почему?

Молчу. Потому что сам не