Безумные клятвы - Киа Кэррингтон-Рассел

Блядь, как же приятно.

Я регулярно занимался сексом.

Но не так — не с такой открытостью и уязвимостью.

Я не трогал женщин без перчаток и трахал их сзади. Или они сосали мой член.

И мне всегда приходилось бороться с лавиной тошнотворного отвращения и отчаяния.

А с Еленой... только она. Якорь. Мой якорь.

Я хочу видеть ее. Смотреть, как она кончает. Черт, я хочу почувствовать это своими руками.

— О боже... — кричит она, и я ускоряю ритм.

Не могу остановиться. Блядь, она ощущается так хорошо. Ее тело расслабляется, и я трахаю ее немного сильнее, прежде чем кончить. Она тянет меня вниз, так что мое лицо упирается ей в шею, пока мы пытаемся отдышаться.

И тут у нее звонит телефон.

И это тот же рингтон, что и в прошлый раз. Чертова Синита. Елена замирает и убирает от меня руки, но я прижимаю ее запястья к кровати и смотрю на нее, мой член все еще в ее киске.

— Не отстраняйся от меня, — говорю я. Потому что сейчас не смогу вынести ее отсутствия.

Она нужна мне так же, как и я ей.

— Но это рингтон Синиты. Разве ты не...

— Я там, где хочу быть, Елена, — настаиваю я и вижу, как в ней что-то меняется.

Я именно там, где мне нужно быть.

Впервые в жизни я чувствую что-то подобное.

И все это из-за нее.

ГЛАВА 30

Елена

Алек обнимает меня, прижимая к боку, моя голова на его груди. Он крепко держит меня, как будто я могу в любой момент встать и уйти.

Странно, но это кажется таким правильным.

Мы не разговаривали, не проронили ни слова с тех пор, как зазвонил телефон, и я уверена, что слышала, как его мобильник жужжал где-то на полу.

Кто-то может сказать, что это странно, но откуда им знать? Меня утешает его молчание.

Через повязку на его руке просочилась кровь, и я уверена, что придется покупать новые простыни, но сейчас мне все равно. Я слишком боюсь испортить этот момент.

Мне кажется, что он никогда не повторится.

— О чем ты думаешь, Елена? — спрашивает Алек, даже не открывая глаз. Он просто знает, что я наблюдаю за ним. И как я могу этого не делать? Он такой красивый. Не то чтобы я когда-либо говорила ему об этом, его эго и так слишком раздуто.

— Расскажи мне о перчатках, Алек.

Мне нужно что-то от него. Что угодно, чтобы показать мне, что это глубже, чем просто случайная связь, потому что сейчас я в ужасе от того, как сильно нас тянет друг к другу.

Я знаю, что он — это плохая идея.

Но может ли что-то настолько плохое на самом деле казаться таким правильным?

— Почему ты хочешь знать? — спрашивает он, и меня удивляет, что Алек открылся, хотя бы немного. Теперь его глаза открыты, и он смотрит на меня так же, как я на него.

Я облизываю губы, снова желая поцеловать его — потому что чувствую под этой оболочкой нежность. Или, может быть, я просто хочу верить, что под ней вообще что-то есть. Что-то, за что можно зацепиться, чтобы оправдать его поступки.

— Потому что я хочу узнать тебя, Александр. Мне нужно что-то взамен, если ты ждешь чего-то от меня.

Я затаила дыхание, уверенная, что он откажет мне.

Но, к моему удивлению, он облизывает губы, и я вижу, как он сглатывает, прежде чем ответить:

— Тебе не понравятся многие из моих ответов, Елена.

— Будут ли они правдой?

— Если ты этого хочешь, то да.

— Тогда сегодня вечером мы начнем с одного.

Он снова облизывает губы.

— Даже Аня не знает. Так это и останется.

Мое сердце разрывается от его слов. Какая бы ноша ни лежала на его плечах, он даже не разделил ее с тем единственным человеком, с которым делит все.

Алек смотрит в потолок, как будто размышляя, с чего ему вообще начать.

— Когда нам было по четыре года, родители переехали из России обратно в Америку. Мы родились здесь и почти ничего не помним о том времени. Когда родители исчезли, нас просто отправили в приют, а потом — по приёмным семьям.

Вот дерьмо, я не знала, что их бросили. Мое сердце сжимается.

— Первые приемные родители, спустя всего два месяца после нашего прихода, смогли наконец зачать своего ребенка, вернули нас обратно в приют. Наш второй приемный отец...

Его челюсть сжалась.

— Я застал его с Аней, когда нам было по шесть лет. Мы были тогда маленькими, но меня переполняла ярость и желание защитить ее. Я напал на него. Я ненавидел, когда меня трогали, уже тогда, но я попытался вырвать ему глаза. Я толкнул его так сильно, что он порезал руку об угол прикроватного столика. Недостаточно, чтобы нанести серьезный ущерб, но это дало Ане достаточно времени, чтобы убежать. Но я замер.

Кровь… Я не знаю, как это выразить. Что-то, что было подавлено во мне, было вызвано кровью. Я просто помню, как плакал в луже крови. Кричал, чтобы моя мать проснулась. Меня затянул водоворот ужаса и одиночества. Грязь липла ко мне. К моим рукам. К моей коже. К каждой части меня. Я уверен, что, каким бы далеким это ни казалось, это может быть воспоминание о том, как я нашел свою мать мертвой. Но оно настолько туманно, что я не знаю, было ли это реальностью. Вот почему я никогда не рассказывал об этом Ане. Только недавно мои подозрения подтвердились. Их убили. Но я никогда не был уверен, особенно потому что у меня был этот… дефект с такого раннего возраста.

— О, боже мой, Алек, — говорю я, и слезы текут из моих глаз. Он вытирает их, выглядя удивленным и завороженным.

— Я могу остановиться, — говорит Алек, как будто трудно мне, а не ему. Качаю головой, потому что хочу, чтобы он продолжал. Я счастлива нести это бремя вместе с ним, если я единственная, кто может разделить его ношу. Но мое сердце разрывается, особенно из-за его неспособности понять эмоции, связанные с этим. Или, может быть, он просто отрицает свою детскую травму.

— Не смотри на меня, как на сломленного человека, Елена. Или я