Светлячок надежды - Кристин Ханна

– Что вы пишете? Список покупок? – спросила Мара и посмотрела на ее руки.

– Нет, не список покупок. А ты как думаешь?

– Понятия не имею. Но если вы не собираетесь ничего говорить, зачем я тут сижу?

– Значение имеет только твой голос, Мара. И ты знаешь, что свободна и в любую минуту можешь уйти.

– Меня ждут Талли и папа.

– И ты не хочешь, чтобы они узнали, что ты не согласна лечиться. Почему?

– Вы только задаете вопросы?

– Я задаю много вопросов. Я могу помочь тебе разобраться в своих мыслях. У тебя депрессия, Мара. Ты достаточно умна, чтобы это понимать, и ты режешь себя. Полагаю, тебе было бы полезно задуматься, почему ты это делаешь.

Мара посмотрела ей в глаза.

Взгляд доктора Блум был твердым.

– Я действительно хочу тебе помочь. Если ты позволишь. – Она помолчала. – Ты хочешь снова быть счастлива?

Мара хотела этого так сильно, что у нее кружилась голова. Она жаждала снова стать той девочкой, которой была прежде.

– Разреши мне помочь.

Мара подумала о шрамах на своих бедрах и руках, о том, как завораживала ее боль, о невыразимо прекрасной крови.

Не сдавайся, малыш!

– Да, – ответила она. Но, как только это слово слетело с ее губ, в груди образовалась тяжесть.

– С этого и начнем, – сказала доктор Блум. – А теперь наше время истекло.

Мара встала и вслед за доктором Блум вышла из кабинета. В приемной она первым делом посмотрела на отца. Он сидел на диване рядом с Талли и листал журнал, не задерживаясь на страницах с текстом. Увидев ее, отец вскочил.

Сказать он ничего не успел – первой заговорила доктор Блум:

– Мы можем поговорить, мистер Райан? У меня в кабинете.

– Я тоже пойду, – сказала Талли, и через секунду они исчезли, оставив Мару в приемной.

Она оглянулась на закрытую дверь. Что им говорит врач? Доктор Блум обещала, что все сказанное во время сеансов не подлежит разглашению. «Тебе восемнадцать, – говорила она. – Ты взрослый человек. Наши сеансы – это наше с тобой дело».

– Ну-ну.

Мара медленно повернулась.

Пакстон стоял у стены, скрестив руки. Одет он был снова во все черное; старомодный жилет мешком висел на нем, а треугольный вырез открывал татуировку, которая змейкой шла от ключицы к горлу. Там было написано: «Не хочешь присоединиться к моему медленному погружению в безумие?» Пока Мара разглядывала рукописные черные буквы, Пакстон придвинулся к ней.

– Я думал о тебе. – Он ласково коснулся рукой ее ладони. – Ты умеешь развлекаться, девочка из пригородов?

– Ага, принесение в жертву животных?

Его улыбка была медленной и чарующей. Никто еще не смотрел на нее так пристально, как будто она съедобна.

– Встретимся завтра в полночь.

– В полночь?

– Час колдовства. Готов поспорить, ты встречалась только с приличными парнями – ходила в кино и на вечеринки у бассейна.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

Пакстон снова улыбнулся, глядя прямо ей в глаза. Мара видела, что он уверен в себе – и в ней.

– Приходи.

– Нет.

– Комендантский час, да? Бедная маленькая богатенькая девочка. Ладно. Буду ждать тебя у беседки на Пайонир-сквер.

Беседка на Пайонир-сквер? Там, где бездомные спят по ночам и клянчат сигареты у туристов?

Мара услышала, как за ее спиной открывается дверь.

– Спасибо, доктор Блум, – говорил отец.

Мара отпрянула от Пакстона. Он тихо засмеялся, и, уловив жестокие нотки в его смехе, она замерла.

– Мара, – резко окликнул ее отец. Она понимала, что он видит перед собой: его идеальная, красивая дочь разговаривает с молодым человеком в цепях, с подведенными глазами. В ярком свете приемной разноцветные пряди в волосах Пакстона казались неоновыми.

– Это Пакстон, – сказала Мара отцу. – Мы в одной группе.

Отец едва скользнул взглядом по Пакстону.

– Пойдем, – сказал он, взял Мару за руку и вывел из приемной.